Весенняя лень

Наша рубрика "Весенняя лень" настойчиво предлагает в этот дождливый день солнечную прозу Людмилы Яковлевны Штерн. "Жизнь наградила меня". Поистине, наградила - такие встречи и дружбы!.. Книгу можно найти, как всегда не сходя с дивана, в интернет-магазинах  "Озон" и "Лабиринт" и электронной библиотеке "Букмейт".

И, по традиции, небольшой отрывок из книги.

Я опоздала, и, когда пришла, стол с яствами уже был отодвинут к стене. Сигаретный дым застилал глаза, под стенания аргентинского танго в центре покачивалось несколько пар. Среди знакомых лиц я не сразу заметила «новое жемчужное зерно». Но уж когда заметила, не могла отвести глаз. Он полусидел боком на письменном столе и беседовал с Володей Марамзиным, уже тогда известным писателем. На вид «зерну» было лет двадцать пять (оказалось, что двадцать шесть). Брюнет пострижен «под бобрик», с крупными, правильными чертами лица, мужественно очерченным ртом и трагическими восточными глазами. Он был в джинсах, клетчатой рубашке и рыжем потертом пиджаке.

О Господи! Где же я видела эту неаполитанскую наружность? Я определенно встречала этого человека, такую внешность не забудешь. Вот он встал, оказавшись на голову выше всех гостей, похлопал себя по карманам, извлек пачку смертоносных сигарет «Прима» и чиркнул спичкой, лелея огонь в лодочке из ладоней. И я вспомнила...

Весна. Залитый солнцем Невский проспект, толпа, текущая мимо Пассажа, подтаивающие сосульки посылают с крыш за воротник ледяные капли. Смуглые мальчишки продают веточки мимозы. Близится Восьмое марта. Внезапно в толпе образуется вакуум, и в нем я вижу молодого гиганта с девушкой. Оба коротко стриженные брюнеты, элегантны, невероятно хороши собой. Нетороп­ливо шествуя, держась за руки — непринужденные, веселые, — они знают, что ими любуются, но «как бы» никого вокруг не замечают, отделенные от остального мира своим совершенством. И кажется, что они — хозяева жизни, и этот весенний день принадлежит только им, только для них светит солнце, звенят падающие сосульки, и только им протягивают мальчишки веточки мимозы.

Вот они прошли мимо, а я смотрела вслед, пока они не смешались с толпой. Впрочем, его круглый затылок был виден даже у Аничкова моста.

— По-моему, я не знаком с вами, — сказал молодой человек, протягивая руку, — Довлатов моя фамилия.

Я тоже назвалась.

— Люда Штерн... Люда Штерн, — пробормотал он. — Что вы пишете, стихи или прозу?

— Пишу диссертацию о глинах.

— И где же вы эту глину изучаете?

— В университете.

— Как же, как же... И я там был, но мед не пил. Меня выгнали с третьего курса филфака.

— За что?

— Провалил финский и немецкий. Но зачем вам глины? У вас вполне интеллигентное лицо, могли заняться чем-нибудь поинтересней.

— Ну, извините, что разочаровала вас....

— Нет, серьезно, что такое глина? Просто грязь.

В тот период моей жизни я училась в аспирантуре геологического факультета, писала диссертацию на тему «Состав, микроструктура и свойства глинистых пород», и это занятие считала достаточно важным, чтобы не терпеть насмешек.

— От человека с такой неаполитанской наружностью неудивительно услышать подобную пошлость, — отрезала я и отошла к другим гостям.

— Подождите... Я терпеть не могу производить плохое впечатление. Но вы тоже хороши — «с такой неаполитанской наружностью». Я ненавижу, когда комментируют или восхищаются моей наружностью. Впрочем, я собирался извиниться.

— Кто это восхищается вашей наружностью?

— Обидеть, Люда, меня легко, понять меня невозможно.

— Кажется, вы собирались извиниться.

— Да... Прошу прощения за непочтение к глинам. Я искуплю это почтительностью к вам. Скажите, а вы замужем?

— Очень даже.

— И где же он?

— В командировке, в Красноярске... А вы женаты?

— И не раз.

— И где же она?

— Первая — понятия не имею. А вторая — дома. Ей не с кем ребенка оставить.

— Наверно, я вас с женой видела весной на Невском. Коротко стриженная, очень красивая.

— Это была моя бывшая жена. Мы с ней иногда встречаемся. Теперь я женат на другой. Ее зовут Лена и она еще красивее. А кто вас сегодня провожает домой?

— Пока не знаю.

— Тогда на это претендую я. Постараюсь не напиться и произвести впечатление приличного человека.

 

Мы вышли от Ефимовых около двух часов ночи. Было холодно и ветрено, моросил дождь. Автобусы и троллейбусы уехали на покой, такси в поле зрения не попадались. Довлатов поднял воротник и глубоко засунул руки в карманы. Мы молча пересекли Загородный проспект и углубились в улицу Рубинштейна.

— Оцените мое джентльменство, — сказал Довлатов, показывая на дом 23, — я здесь живу, мог бы через пять минут лежать в постели.

— Кто вас просил меня провожать? Вы сами навязались...

Я была готова ускорить шаг, запретив ему следовать за мной, но в этот момент рядом затормозило такси. Мы погрузились, и я назвала адрес. Всю дорогу молчали, и, только когда въехали на Исаакиевскую площадь, Довлатов заговорил:

— Скажите, Люда, возле вашего дома есть лужа?

— Не помню. А зачем вам лужа?

— Нужна как воздух. Представьте. Если есть лужа,
я выскакиваю из машины, небрежно скидываю в эту лужу пальто, подаю вам руку, и вы прямо из машины ступаете по нему, как по ковру. Помните, в «Бесприданнице»? Этот жест действует безотказно. Проверял сотни раз.

У моего подъезда лужи не оказалось. Сережа расплатился с таксистом, и мы очутились в абсолютно безлюдном переулке Пирогова. Невзрачный наш переулок таит один секрет, а именно, он — тупик и упирается в стену задних строений Юсуповского дворца. (Тогда он был Дом учителя.) В стене есть едва заметная дверь, открыв которую, можно оказаться в закрытом с улицы дворцовом саду. Мы вошли в сад, сели на мокрую скамейку и закурили. В своем пальто на искусственном белом горностае Довлатов, наверное, чувствовал себя вполне уютно, у меня же зуб на зуб не попадал. Желая продемонстрировать Довлатову, что сфера моих интересов не ограничивается глиной, я заговорила о поэзии, шпаря наизусть Блока, Гумилева и Мандельштама. Боже, какая была память! Сережа вежливо молчал, но, как только я закрыла рот, он занял площадку и пересказал неизвестный мне роман Стивена Крейна «Голубой отель». Счет сравнялся, 1:1.

Моя мама в то время работала на студии научно-популярных фильмов, и у меня был доступ в Дом кино, где показывали западные фильмы, недоступные для простого советского зрителя. И я двинула вперед тяжелую артиллерию, изложив содержание фильма Бюнюэля «Виридиана».

Мне показалось, что Довлатов сражен, но я его недооценила.

— Как вы относитесь к Фолкнеру? — спросил он сурово.

— Вероятно, также как и вы, — пробормотала я, надеясь избежать подробностей. Я до конца не одолела ни одного его романа. Убивали эти сложноподчиненные предложения длиной в полстраницы. Моим кумиром в те годы все еще оставался Хемингуэй.

И тут Сергей, не переводя дыхания, рассказал две байки. Одну — как и почему Фолкнер стал писателем. Оказывается, из зависти к Шервуду Андерсону, тогдашнему довлатовскому кумиру, и другую, совсем уж фантастическую, — о музыкальном дуэте Фолкнера и Эйнштейна, который якобы ездил из Принстона через всю страну к Фолкнеру в гости — сыграть на скрипке сонату Моцарта. Я уверена, что обе истории были плодом неуемной фантазии Сергея, — ни слова правды, но масса обаяния.

Теперь настала моя очередь забивать гол в довла­товские ворота. Но от холода и сырости я дро­-
жала мелкой дрожью. Мы встали со скамейки и молча вышли из сада. Когда добрели до моего подъезда, было пять часов утра.

— Не уходите, — сказал Довлатов. — Давайте поедем в гости и вместе проведем остаток вечера. Я только должен сделать несколько звонков.

И он стал оглядываться в поисках телефона-автомата.

— Нет-нет, Сергей, какие могут быть гости? Уже утро.

— Когда я хочу проводить время с друзьями, время суток не имеет значения, — помрачнел Довлатов. — Вы едете со мной или нет?

— Никуда я больше не еду. Сегодняшний вечер кончился без остатка.

— В таком случае, добрых снов! — Он развернулся и пошел прочь, огромный, как Петр Первый. Кстати, он где-то пробовался на роль Петра.

И тут я, как говорится, облажалась. Вместо того чтобы, «не сказав ни единого слова», гордо войти в подъезд, я спросила: «Сережа, у вас есть клочок бумажки записать мой телефон?»

Довлатов остановился и смерил меня тяжелым взглядом:

— Зачем мне, скажите на милость, ваш телефон?

— И правда, зачем? — Я умудрилась рассмеяться с клокочущей яростью в душе: смотрите, какая цаца! Зачем мне ваш телефон! Конечно, блестящий рассказчик, к тому же красавец. Но самомнение! Но гонор! Ну, Довлатов, погоди! Если еще когда-нибудь тебя увижу, не узнаю, не замечу...

Наутро я позвонила Ефимовым поблагодарить за вчерашний бал.

— Вечерок на редкость удался, Мариша, — пела я в трубку. — Еда была отменная, никто не напился, не поругался. Я замечательно провела время.

— Как тебе понравился Довлатов?

— Кто-кто?

— Людон, не притворяйся. Он только что звонил, рассказал, что вы гуляли до пяти утра, что он распушил павлиний хвост и тебя очаровал. Признался, что исчерпал все свои знания по американской литературе. Спрашивал про твою семью и обрадовался, что твою дочь зовут Катя, потому что его дочка — тоже Катя. И еще сказал, что хотел вернуться к нам с тобой доесть, допить и договорить, но ты отказалась. Жаловался на твой несговорчивый характер и попросил твой телефон. Я, конечно, дала... Надеюсь, ты не возражаешь?