Аня из Шумящих Тополей

Год издания: 2009

Кол-во страниц: 304

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0898-7

Серия : Книги для детей и их родителей

Жанр: Сказка

Проект закрыт

Гилберт делает Ане предложение, и она принимает его. Но счастливый момент свадьбы отложен на три года, в течение которых Аня преподает в школе, а Гилберт продолжает обучение в университете. На протяжении всех трех лет Аня пишет жениху трогательные письма — о своих отношениях с новыми знакомыми и о том, в каких историях ей вольно или невольно пришлось участвовать. Книга, которую вы держите в руках, — и есть сборник этих милых писем, бережно сохраненных писательницей Люси Мод Монтгомери.

Продолжение истории, рассказаной в книгах «Аня из Зеленых Мезонинов», «Аня из Авонлеи» и «Аня с острова Принца Эдуарда» .

 

 

Lucy Maud Montgomery
ANNE OF WINDY POPLARS
Перевод с английского М.Батищевой

Имя канадской писательницы Люси Мод Монтгомери, увы, мало известно русскому читателю, а между тем ее произведения вот уже много лет пользуются огромным успехом как во всех англоязычных, так и во многих других странах, — они почти ежегодно издаются миллионными тиражами в США, Канаде, Англии, Австралии… 1908 год, когда в Соединенных Штатах вышла из печати ее первая книга «Аня из Зеленых Мезонинов» (или как иногда переводят — «Аня с фермы Зеленые крыши»), в основу которой легли детские впечатления писательницы, стал важной датой не только в ее жизни, но и в жизни многих поколений девочек и девушек во всем мире. Успех книги был немедленным и неслыханным. Марк Твен горячо приветствовал ее появление и назвал рыжеволосую героиню Монтгомери «самым трогательным и очаровательным ребенком художественной литературы со времен бессмертной Алисы».

Продолжение истории в книге «Аня и Дом Мечты»...

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание
Год первый 5
Год второй 145
Год третий 229

Почитать Развернуть Свернуть

ГОД ПЕРВЫЙ

1

Письмо Анны Ширли,
бакалавра гуманитарных наук,
директрисы Саммерсайдской средней школы,
Гилберту Блайту,
студенту медицинского отделения
Редмондского университета
в Кингспорте

Шумящие Тополя,
переулок Призрака,
Саммерсайд, о-в Принца Эдуарда.

Понедельник, 12 сентября


Любимейший!
Вот это адрес! Тебе доводилось слышать что-нибудь более очаровательное? Шумящие Тополя — название моего нового дома, ну разве может такое не понравиться! Нравится мне и название переулка — «переулок Призрака», хотя официально его не существует. Переулок должен именоваться Трент-стрит, но никто его так не называет, если не считать редких случаев, когда о нем упоминают
в «Еженедельном курьере», и тогда люди с недоумением переглядываются и спрашивают друг друга: «Трент-стрит? Да где ж это такая улица, скажите на милость?» А это просто-напросто переулок Призрака, хотя почему он так называется, не могу сказать. Я уже спрашивала об этом Ребекку Дью, но все, что она смогла сообщить, — это то, что он всегда был переулком Призрака и что когда-то, давным-давно, ходили какие-то слухи о якобы посещающем этот переулок привидении. Но, по ее словам, она никогда не видала здесь ничего такого, что было бы страшнее, чем она сама.
Однако мне не следует забегать вперед. Ты же еще ничего не знаешь о Ребекке Дью. Но узнаешь — и немало! Я предвижу, что ее имя будет часто фигурировать
в моих письмах.
Смеркается. (Какое, замечу мимоходом, прелестное слово! Мне оно нравится гораздо больше, чем «темнеет». Оно звучит так бархатно, призрачно и... и... сумеречно.) При свете дня я принадлежу этому миру, во мраке ночи — сну и вечности. Но в сумерки я свободна и от одного,
и от другого и принадлежу лишь себе... и тебе. Поэтому
я намерена всегда посвящать этот час нашей переписке. Впрочем, это письмо не будет любовным. Сегодня у меня скрипучее перо, а я не могу писать любовные письма скрипучим пером... или царапающим... или тупым. Так что ты будешь получать от меня письма того рода только тогда, когда у меня под рукой окажется подходящее перо. Пока же я расскажу тебе о моем новом жилище и его обитателях. Гилберт, они просто прелесть!
В Саммерсайд я прибыла еще вчера, чтобы подыскать себе жилье. Вместе со мной поехала миссис Линд, якобы для того, чтобы сделать кое-какие покупки, но на самом деле — я точно знаю — для того, чтобы выбрать для меня подходящую комнату. Несмотря на всю мою университетскую ученость и степень бакалавра, она все еще считает меня неопытным юным созданием, которое необходимо направлять, поучать и оберегать.
Приехали мы поездом, и тут, Гилберт, со мной произошел забавнейший случай. Я из тех, с кем вечно происходят всякие приключения, хотя их и не ищу. Я, так сказать, прямо-таки притягиваю их.
Все произошло, когда поезд уже подходил к нашей станции. Я встала и, наклонившись, чтобы поднять чемодан миссис Линд (она намеревалась провести воскресенье у своей саммерсайдской подруги), уперлась костяшками пальцев в то, что показалось мне гладкой, блестящей ручкой вагонного сиденья. В следующую секунду я получила такой сильный удар по руке, что чуть не взвыла от боли. Гилберт, то, что я приняла за ручку сиденья, было лысой головой какого-то мужчины! Он явно только что очнулся от сна и свирепо смотрел на меня. Я униженно извинилась и постаралась как можно скорее выбраться из вагона. Когда я бросила в его сторону послед- ний взгляд, он все еще пристально смотрел на меня. Миссис Линд была в ужасе, а у меня до сих пор болит рука!
Я не ожидала, что столкнусь с какими-либо труднос¬тями в поисках жилья, поскольку некая миссис Прингль, супруга мистера Томаса Прингля, на протяжении послед¬них пятнадцати лет неизменно сдавала комнату сменявшим друг друга директрисам и директорам Саммерсайдской средней школы. Но по какой-то неизвестной причине она вдруг устала от «хлопот с жильцами» и не пожелала взять меня к себе. В нескольких других подходящих домах меня встретили той же вежливой отговоркой. Еще несколько домов оказались неподходящими. Мы бродили по городку всю вторую половину дня и начали страдать от жары, усталости, тоски и головной боли — по крайней мере, я начала. В отчаянии я уже была готова отказаться от дальнейших поисков... и тогда появился переулок Призрака!
Мы зашли повидать миссис Брэддок, давнюю близкую подругу миссис Линд. И миссис Брэддок сказала, что, вполне возможно, меня возьмут к себе вдовы.
— Я слышала, они хотят сдать комнату, чтобы иметь возможность платить жалованье Ребекке Дью. Они не смогут больше позволить себе держать Ребекку, если
у них не появится какой-нибудь дополнительный источник дохода. А если Ребекка уйдет, кто будет доить их рыжую корову?
И миссис Брэддок устремила на меня суровый взор, словно считала, что мой долг — доить эту рыжую корову, но не поверила бы мне, заяви я хоть под присягой, что умею доить коров.
— Что это за вдовы? — спросила миссис Линд.
— Да это тетушка Кейт и тетушка Четти* , — сказала миссис Брэддок таким тоном, будто все, даже любой невежественный бакалавр гуманитарных наук, должны это знать. — Тетушка Кейт — миссис Маккомбер (она вдова капитана Маккомбера), а тетушка Четти — миссис Маклин — обыкновенная вдова. Но все называют их тетушками. Они живут в самом конце переулка Призрака.
Переулок Призрака! Это решило дело. Я знала, что просто должна поселиться у вдов.
— Пойдемте прямо сейчас и поговорим с ними, — умоляюще обратилась я к миссис Линд.
Мне казалось, что, если мы потеряем хотя бы миг, переулок Призрака вернется в сказочную страну, из которой появился.
— Поговорить-то с ними вы можете, но решать, возьмут они вас к себе или нет, будет Ребекка Дью. В Шумящих Тополях, уж поверьте мне, всем заправляет она!
Шумящие Тополя! Такого не могло быть — не могло! Я подумала, что все это мне снится.
Но рядом была миссис Линд, которая заявила, что это очень странное название для дома.
— Так уж его назвал капитан Маккомбер. Это был его дом. Он сам посадил все эти тополя вдоль ограды и очень ими гордился, хотя редко приплывал в Саммерсайд
и никогда не оставался дома надолго. Тетушка Кейт обычно говорила, что это большое неудобство, но мы так никогда и не разобрались толком, имеет ли она в виду то, что он мало находится дома, или то, что вообще приезжает... Что ж, мисс Ширли, надеюсь, вам удастся пристроиться там. Ребекка Дью — отличная кухарка и истинный гений по части картофельных блюд. Если понравитесь ей, будете как сыр в масле кататься. Ну а не понравитесь — значит, не понравитесь, вот и весь сказ. Я слышала, тут у нас новый банковский служащий тоже ищет комнату. Может быть, она выберет его... М-да, что-то нечисто, если у Тома Прингля не захотели вас взять.
В Саммерсайде полно тех, кто носит эту фамилию, да
и многие из тех, кто ее не носит, наполовину Прингли. Их зовут у нас «королевским родом», и вам, мисс Ширли, придется постараться поладить с ними, а иначе дела у вас в нашей школе не заладятся. Они всегда верховодили в здешних местах: есть даже улица, названная
в честь старого капитана Эйбрахама Прингля. Это настоящий клан, а тон среди всей их братии задают две старые леди с Кленового Холма. Я слышала, они настроены против вас.
— Но почему? — воскликнула я. — Они меня совсем не знают!
— Какой-то их дальний родственник подавал заявление на должность директора школы, и все они считали, что ему она и достанется. Так что, когда на должность взяли вас, вся эта семейка запрокинула головы и завыла. Таковы уж люди! Надо принимать их такими, какие они есть. Прингли будут вести речи, сладкие как мед, но действовать во всем против вас. Я не хочу вас напугать, но думаю, что вам лучше узнать об этом сразу. Кто предупрежден, тот вооружен. Надеюсь, все у вас пойдет хорошо — им назло... А если вдовы возьмут вас, вы ведь не будете против того, чтобы есть за одним столом
с Ребеккой Дью? Она, понимаете, не служанка, а дальняя родственница капитана Маккомбера. Когда приходят гости, она не садится со всеми за стол — в таких случаях она знает свое место, — но, если вы поселитесь у них, она, разумеется, не будет считать вас гостьей.
Я заверила встревоженную миссис Брэддок, что буду рада есть за одним столом с Ребеккой Дью, и потянула миссис Линд к двери. Мне было необходимо опередить банковского служащего.
Миссис Брэддок последовала за нами в переднюю.
— И постарайтесь не задевать чувства тетушки Четти, хорошо? Ее так легко обидеть. Она такая чувствительная, бедняжка! Понимаете, у нее нет таких денег, как у тетушки Кейт, хотя и у тетушки Кейт их вовсе не так уж много. И кроме того, тетушке Кейт очень нравился ее муж, ее собственный муж, — я хочу сказать, — а тетушке Четти не нравился, не нравился ее собственный, —
я хочу сказать. И неудивительно! Линкольн Маклин был старый чудак... но она думает, что люди вменяют ей это в вину. Как удачно, что сегодня суббота! Будь это пятница, тетушка Четти и думать бы не захотела о том, чтобы взять вас. Казалось бы, это тетушка Кейт, вдова моряка, должна быть суеверной, правда? Моряки как будто всегда этим отличаются. Но суеверна не она, а тетушка Четти, хотя ее муж был плотником. Она была очень хорошенькой в свое время, бедняжка!
Я заверила миссис Брэддок, что чувства тетушки Четти будут священны для меня, но она последовала за нами к воротам.
— Кейт и Четти не будут разглядывать ваши вещи, когда вас нет дома. Они очень щепетильны в этом отношении. Ребекка Дью, может быть, и взглянет, но сплетничать не будет. А еще я на вашем месте не пошла бы
к парадной двери. Они пользуются ею только в самых важных случаях. Я думаю, ее не открывали со времени похорон капитана Маккомбера. Толкнитесь в боковую дверь. Ключ они держат под цветочным ящиком на подоконнике. Так что, если дома никого нет, просто откройте дверь ключом, войдите и подождите. И ни в коем случае не хвалите кота, так как Ребекка Дью его не любит.
Я пообещала не хвалить, и мы наконец все-таки ушли. Вскоре мы уже стояли в переулке Призрака. Это очень короткая боковая улочка, за которой начинается открытая местность, а виднеющаяся вдали голубоватая гора кажется красивой театральной декорацией. По одну сторону улочки нет никаких домов и большой участок земли отлого спускается к гавани. По другую сторону — всего три дома. Первый — обычный дом, больше о нем сказать нечего. Следующий — внушительный мрачный особняк из красного кирпича с отделкой из серого камня; из скатов мансардной крыши торчат козырьки слуховых окошек, а ее плоская верхняя часть обнесена железными перилами. Со всех сторон к дому подступает такое количество елей и пихт, что его стены едва видны с улицы. В нем, должно быть, ужасно темно. А третий, послед¬ний дом — Шумящие Тополя — расположен прямо на углу поросшей травой улочки и настоящей проселочной дороги, красивой и тенистой.
Я влюбилась в него с первого взгляда. Знаешь, есть дома, которые сразу производят огромное впечатление по какой-то едва ли поддающейся объяснению причине. Шумящие Тополя из их числа. Я могла бы описать тебе этот дом. Он белый — очень белый, с зелеными ставнями — очень зелеными, с башенкой на углу и слуховыми окошками по бокам, с отделяющей его от улицы низенькой каменной оградкой, вдоль которой через равные промежутки стоят тополя. За домом большой огород, где в восхитительном беспорядке высажены цветы и овощи... Но это описание не может передать его очарования. Говоря коротко, это дом с пленительной индивидуальностью, в нем есть что-то напоминающее Зеленые Мезонины.
— Вот место для меня. Это было предначертано, — сказала я восхищенно.
Вид у миссис Линд был такой, словно предначертание не внушает ей доверия.
— Далековато от школы, — заметила она с сомнением.
— Ничего страшного. У меня будет хороший моцион. Ах, только взгляните на эту прекрасную рощу берез и кленов за дорогой!
Миссис Линд взглянула, но лишь сказала:
— Надеюсь, тебя не будут изводить комары.
Я тоже надеялась на это. Ненавижу комаров. Один-единственный комар может прогнать мой сон куда лучше, чем нечистая совесть.
Я была рада, что нам не пришлось входить в дом через парадную дверь. Она выглядит ужасно мрачно: большая, выкрашенная в красный цвет, в каждой створке красное стекло с цветочным узором. Кажется, что она совсем от другого дома. Маленькая зеленая боковая дверь, к которой мы подошли по чудесной дорожке, выложенной плоскими плитами песчаника и кое-где совершенно утопающей в траве, показалась мне гораздо более приветливой и привлекательной. Дорожку окаймляют очень аккуратные, заботливо ухоженные клумбы, на которых растут канареечник, диликтра, тигровые лилии, турецкие гвоздики, кустарниковая полынь, красно-белые маргаритки. Конечно, сейчас не все они в цвету, но видно, что все цвели в положенное время и цвели на славу. В дальнем уголке огорода — участок с кустами роз, а между Шумящими Тополями и мрачным соседним домом — кирпичная стена, заросшая диким виноградом, который увил и решетку, перекинутую в виде арки над тускло-зеленой дверью прямо посередине стены. Несколько виноградных побегов протянулись поперек двери — ясно, что в последнее время ее не открывают. На самом деле это даже и не дверь, а только нижняя половина двери, и через верхнюю открытую часть дверного проема мы могли мельком заглянуть в сад за стеной.
Едва мы вошли в ворота Шумящих Тополей, я заметила возле дорожки небольшой пучок клевера. Что-то заставило меня нагнуться и взглянуть на него поближе. Поверишь ли, Гилберт? Прямо перед моими глазами были три четырехлистника!* Вот это предзнаменование! Против него даже Прингли бессильны. И я сразу почувствовала, что у банковского служащего нет ни малейших шансов.
Боковая дверь была открыта: кто-то, очевидно, был дома, и мы могли не заглядывать под цветочный ящик. Мы постучали, и к двери подошла Ребекка Дью. Мы сразу поняли, что это Ребекка Дью, так как это не мог быть никто иной на всем белом свете. И она не могла бы носить никакое другое имя!
Ребекке Дью за сорок, и если бы у помидора были черные волосы, гладко зачесанные назад, маленькие блестящие черные глазки, крошечный носик с утолщением на конце и рот в виде щели, он выглядел бы в точности, как она. Все в ней чуточку коротковато — руки и ноги, шея и нос — все, кроме улыбки. Улыбка у нее — от уха до уха!
Но в тот момент мы еще не удостоились ее улыбки. Когда я спросила, можно ли видеть миссис Маккомбер, Ребекка Дью взглянула на меня довольно мрачно.
— Вы имеете в виду вдову капитана Маккомбера? — уточнила она с упреком, словно в доме было не меньше десятка разных миссис Маккомбер.
— Да, — ответила я смиренно.
И мы тотчас же были введены в гостиную и оставлены там. Это довольно приятная маленькая комната
с чрезмерным, пожалуй, количеством вышитых салфеточек на спинках и ручках мягкой мебели, но пленившая меня своей тихой, уютной атмосферой. Каждый предмет обстановки имеет свое особое, отведенное именно для него и занимаемое им много лет место. А как блестит вся деревянная мебель! Ни один полирующий состав не дает такого зеркального блеска. Я поняла, что это результат неустанных трудов Ребекки Дью. Каминную полку украшает бутылка, в которой находится модель корабля с полной оснасткой и парусами. Этот корабль чрезвычайно заинтересовал миссис Линд, которая никак не могла догадаться, каким образом он попал в бутылку, но нашла, что благодаря ему у комнаты «очень мореходный вид».
Вошли вдовы. Они мне сразу понравились. Тетушка Кейт — высокая, худая и седая, немного суровая, точно как Марилла, а тетушка Четти — маленькая, худая и седая, немного грустная. Возможно, когда-то она была хороша собой, но теперь от прежней красоты ничего не осталось, кроме глаз. Глаза у нее чудесные — нежные, большие, карие.
Я изложила цель моего визита, и вдовы переглянулись.
— Мы должны посоветоваться с Ребеккой Дью, — сказала тетушка Четти.
— Без сомнения, — отозвалась тетушка Кейт.
И Ребекка Дью была вызвана из кухни. Вместе с ней вошел кот — большой, пушистый мальтийский кот с белой манишкой. Я охотно погладила бы его, но, памятуя о предостережении миссис Брэддок, сочла за лучшее проигнорировать его присутствие. Ребекка взирала на меня без тени улыбки.
— Ребекка, — сказала тетушка Кейт, которая, как я убедилась, зря слов не тратит, — мисс Ширли хочет, чтобы мы сдали ей комнату. Я думаю, мы не можем этого сделать.
— Почему нет? — возразила Ребекка Дью.
— Боюсь, Ребекка, у вас прибавится хлопот, — сказала тетушка Четти.
— Мне к хлопотам не привыкать, — заявила Ребекка Дью.
Просто невозможно, Гилберт, отделить ее имя от фамилии, невозможно... хотя вдовы это делают. Они обращаются к ней «Ребекка». Не знаю, как им это уда¬ется.
— Мы, пожалуй, староваты, чтобы сдавать комнаты молодежи, — упорствовала тетушка Четти.
— Не говорите за других, — отрезала Ребекка Дью. — Мне всего лишь сорок пять, и умственные и физические способности еще при мне. И на мой взгляд, было бы совсем неплохо, если бы в доме поселился кто-нибудь помоложе. Девушка, во всяком случае, лучше, чем молодой человек. Он курил бы и днем и ночью — спалил бы нас дотла прямо в постелях. Если вам нужен жилец, я посоветовала бы взять ее. Но, разумеется, это ваш дом.
«Сказала и исчезла», — как любил выражаться Гомер. Я поняла, что все уже решено, но тетушка Четти сказала, что я должна подняться наверх и посмотреть, устроит ли меня комната.
— Мы, душенька, дадим вам комнату в башне. Она не такая большая, как комната для гостей, но в ней есть отвод дымохода, чтобы зимой ставить железную печечку, да и вид из окна гораздо приятнее. Вам будет видно старое кладбище.
Я знала, что полюблю эту комнату. Само название «комната в башне» вызвало у меня приятную дрожь. Я почувствовала себя героиней той старинной баллады, которую мы часто пели в авонлейской школе: о девице, что «жила в высокой башне, у моря, у седого». Комнатка и в самом деле оказалась премилой. Мы поднялись в нее по маленькому пролету угловой лестницы. Комнатка невелика, но совсем не такая маленькая, как та, ужасная, представлявшая собой просто отгороженную часть коридора, где я жила в первый год учебы в Редмонде. Здесь два слуховых окна: одно выходит на запад, другое на север, а в наружном углу башни еще одно окно, трехстворчатое, трехстороннее, с открывающимися наружу рамами и расположенными под ним полками для моих книг. Пол накрыт круглыми плетеными ковриками. Большая кровать с пологом и узорчатым стеганым одеялом производит впечатление столь безукоризненно ровной
и гладкой, что спать на ней и тем самым нарушать эту красоту кажется преступлением. К тому же, Гилберт, она такая высокая, что взбираться на нее мне приходится по забавной маленькой лесенке, которая в дневное время убирается под кровать. Кажется, все эти хитрые изобретения капитан Маккомбер вывез из заграницы.
Есть здесь прелестный угловой буфетик с нарисованными на дверце букетами и полочками, украшенными вырезанной в виде фестонов белой бумагой. Есть и круглая голубая подушка на сиденье у окна — углубление, образованное пришитой посередине большой, обтянутой тканью пуговицей, придает этой подушке вид пухлого голубого пончика. И еще есть хорошенький умывальничек с двумя полочками: на верхней едва хватает места для миски и ярко-голубого кувшинчика, а на нижней — для мыльницы и большого кувшина с горячей водой. При умывальнике небольшой ящик с медными ручками, заполненный чистыми полотенцами, а на полочке над ним сидит белая фарфоровая леди в розовых туфельках, с золотым поясом и красной фарфоровой розой в золотых фарфоровых волосах.
Вся комната позолочена светом, льющимся в нее сквозь пшенично-желтые занавески, а на стенах редкост¬ные гобелены — причудливые тени растущих за окнами тополей... живые гобелены, вечно меняющиеся и трепещущие. Так или иначе, а комнатка сразу показалась мне веселой. Я почувствовала, что нет на свете девушки богаче меня.
— Здесь тебе будет спокойно, вот что я скажу, — заявила миссис Линд, когда мы уже уходили.
— Боюсь, после свободы Домика Патти кое-что здесь покажется мне немного сковывающим и стесняющим, — заметила я, просто для того чтобы поддразнить ее.
— Свобода! — фыркнула миссис Линд презрительно. — Свобода! Не уподобляйся янки, Аня.
А сегодня я перебралась сюда уже со всеми пожитками. Конечно же, мне очень не хотелось расставаться
с Зелеными Мезонинами. Сколько бы мне ни приходилось бывать вдали от них, с той минуты, как начинаются каникулы, я вновь принадлежу Авонлее, словно никогда и не уезжала, и мое сердце разрывается при мысли, что надо снова покинуть родной дом. Но я знаю, что полюблю Шумящие Тополя. И они уже любят меня. Я всегда знаю, любит меня какой-нибудь дом или нет.
Виды из всех моих окон замечательные — даже вид на окруженное рядом темных елей старое кладбище, куда ведет петляющая дорожка с низкими каменными оградками по бокам. Из западного окна я могу видеть всю гавань до ее дальнего туманного берега и чудесные маленькие парусники, которые так люблю, и большие корабли, уходящие в плавание «к неведомым берегам», — чарующая фраза! В ней такой «простор для воображения»! Из северного окна я могу смотреть на рощу берез и кленов, раскинувшуюся по другую сторону проселочной дороги. Ты знаешь, я всегда боготворила деревья. Когда в Редмонде в курсе английской литературы мы проходили Теннисона, я всегда грустила вместе с бедной Эноной, оплакивающей свои утраченные навек сосны* .
За рощей и кладбищем протянулась прелестная долина с рассыпанными вдоль дороги белыми домиками. Некоторые долины прелестны, хотя трудно сказать почему. Даже просто смотреть на них — удовольствие. А за долиной — моя голубая гора. Я дала ей название Король Бурь; такова уж моя неодолимая страсть — всему давать романтичные имена.
В моей комнатке я смогу быть в полном одиночестве, когда мне этого захочется. Знаешь, приятно иногда немного побыть одной. Ветры будут моими друзьями... белые зимние ветры... зеленые ветры весны... голубые ветры лета... пурпурные ветры осени... «Бурный ветер, исполняющий слово Его»*. Какой трепет всегда вызывает у меня этот стих Библии — словно каждый ветер несет мне свое откровение! Я часто завидовала в детстве мальчику, улетевшему на крыльях северного ветра в той прелестной старой истории, рассказанной Джорджем Макдональдом**. Когда-нибудь ночью, Гилберт, я открою окно моей башни и шагну прямо в объятия ветра, и Ребекка Дью никогда не узнает, почему в ту ночь моя постель осталась непримятой.
Надеюсь, что когда мы с тобой, любимейший, найдем наш «дом мечты», вокруг него будут бродить ветры. Интересно, где он, этот неизвестный дом? Буду ли я любить его больше в сиянии луны или на рассвете? Этот дом будущего, где у нас будут любовь, дружба... и несколько забавных приключений, чтобы было над чем посмеяться в старости. Старость! Неужели мы когда-нибудь будем старыми, Гилберт? Это кажется невозможным.
Из левой створки окна в углу моей башни мне видны крыши городка, городка, где мне предстоит прожить по меньшей мере год. Люди, живущие под этими крышами, будут моими друзьями, хотя я еще не знаю их. А может быть — моими врагами. Ведь тех, что сродни Паям, можно найти повсюду и под самыми разными фамилиями, и я прекрасно понимаю, что с Принглями, хочешь не хочешь, придется считаться. Занятия в школе начинаются завтра. Мне предстоит преподавать геометрию! Хотя преподавать ее намного проще, чем изучать. Я лишь молю небо, чтобы среди Принглей не оказалось математиче- ских гениев.
Я здесь всего полдня, но чувствую себя так, словно знала вдов и Ребекку Дью всю мою жизнь. Они уже попросили меня называть их тетями, а я их — называть меня Аней. Ребекку Дью я назвала «мисс Дью», но лишь один раз.
— Какая мисс? — переспросила она.
— Дью, — ответила я смиренно. — Разве это не ваша фамилия?
— Ну да, моя, да только меня не называют «мисс Дью» так давно, что, когда я это услышала, вроде как даже испугалась. Лучше бы и вам, мисс Ширли, больше этого не делать. Я к этому непривычная.
— Хорошо, я запомню, Ребекка... Дью, — сказала
я, изо всех сил стараясь опустить это «Дью», но без¬успешно.
Миссис Брэддок была совершенно права, говоря, что тетушка Четти чувствительна. Я убедилась в этом за ужином. Тетушка Кейт сказала что-то о «шестидесятишестилетии Четти». Случайно взглянув в этот момент на тетушку Четти, я увидела, что она... нет, не разразилась слезами. Это явно слишком сильное выражение для описания ее состояния. Она просто переполнилась ими. Слезы подступили к ее большим карим глазам и перелились через край, без усилий и без звука.
— Ну, что еще случилось, Четти? — спросила тетушка Кейт довольно сурово.
— Это... это был мой... только шестьдесят пятый день рождения, — пробормотала тетушка Четти.
— Прошу прощения, Шарлотта, — извинилась тетушка Кейт. И снова засияло солнце.
Кот — красивый, крупный «мальтиец», с золотыми глазами, в элегантной дымчато-серой пушистой шубке
и безупречно белом белье. Тетушки называют его Василек, так как это его имя, а Ребекка называет его «Этот Кот», так как у нее вызывает негодование как он сам, так и то, что ей приходится каждое утро и каждый вечер давать ему кусочек печенки, счищать старой зубной щеткой его шерсть с кресла в гостиной, куда он любит забираться, и разыскивать его, когда он не возвращается домой поздно вечером.
— Ребекка Дью всегда терпеть не могла кошек, — сообщила мне тетушка Четти, — а Василек ей особенно ненавистен. Его два года назад принес сюда в зубах пес старой миссис Кембл — она тогда держала пса. Он, вероятно, счел, что нести его к миссис Кембл бесполезно. Такой несчастный маленький котенок! Весь мокрый, замерзший, а бедные косточки почти торчали из шкурки. Даже каменное сердце не смогло бы отказать ему в приюте. Мы с Кейт решили взять его к себе, но Ребекка Дью так никогда
и не простила нам этого. Мы в тот раз не были дипломатичны. Не знаю, заметили ли вы, — тетушка Четти осторожно оглянулась на дверь, ведущую из столовой в кухню, — как мы справляемся с Ребеккой Дью.
О да, я заметила, и смотреть на это было одно удовольствие. Саммерсайд и Ребекка Дью могут думать, что она «заправляет всем», но вдовам лучше известно, как обстоит дело.
— Мы не хотели брать к себе этого банковского служащего. Молодой мужчина причинял бы столько беспокойства, и мы так расстраивались бы, если б оказалось, что он нерегулярно посещает церковь. Но мы сделали вид, будто собираемся сдать ему комнату, и тогда Ребекка Дью сказала, что и слышать об этом не желает. Я так рада, душенька, что вы будете жить у нас. Я уверена, нам будет очень приятно для вас готовить. Надеюсь, все мы вам понравимся. Ребекка Дью обладает многими прекрасными качествами. Правда, когда она поселилась у нас пятнадцать лет назад, то вовсе не была такой чистюлей, как теперь. Однажды Кейт пришлось написать ее имя — «Ребекка Дью» — прямо на зеркале в гостиной, чтобы показать, какое оно пыльное. Но делать это второй раз уже не потребовалось. Ребекка Дью способна понять намек. Надеюсь, вам будет удобно в вашей комнатке, душенька. Ночью можете держать окно открытым. Кейт не одобряет ночных проветриваний, но у жильцов должны быть свои привилегии. Мы с ней спим в одной комнате и договорились, что одну ночь окно закрыто — ради нее, а другую открыто — ради меня. Такие мелкие проблемы всегда можно разрешить, ведь правда? Было бы желание, а возможность найдется. И не пугайтесь, если услышите, как Ребекка рыщет ночью по дому. Ей вечно мерещатся какие-нибудь звуки, и она встает, чтобы расследовать, что бы это могло быть. Я думаю, она именно поэтому не захотела, чтобы мы взяли к себе банковского служащего. Она боялась, что может натолкнуться на него ночью, когда будет лишь в ночной рубашке. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, что Кейт мало говорит. Такая уж она неразговорчивая. А ведь ей есть что рассказать —
и немало. В молодости она объездила с мужем весь свет. Хотела бы я, чтобы у меня были такие темы для разговоров, как у нее, но я никогда никуда не уезжала с нашего острова. Я часто удивляюсь, почему так устроено: я люблю поговорить, но говорить мне не о чем, а у Кейт есть что сказать, но она терпеть не может беседовать. Но, я полагаю, Провидению виднее.
Хотя тетушка Четти говорунья хоть куда, надо отдать ей должное: в положенных местах она делала паузы, чтобы я могла вставить свои, пусть и малозначительные замечания.
У тетушек есть корова, которая пасется у мистера Джеймса Гамильтона, чьи луга лежат к северу от дороги, и Ребекка Дью ходит туда ее доить. Так что сливок у нас сколько угодно, и по утрам и вечерам Ребекка Дью передает стакан парного молока через дверь в стене, увитой диким виноградом, Женщине миссис Кембл. Оно предназначается для маленькой Элизабет, которая должна пить его по рекомендации доктора. Кто такая Женщина и кто такая маленькая Элизабет, мне еще только предстоит выяснить. Миссис Кембл — обитательница и владелица расположенной рядом с нами мрачной крепости, которая носит название «Ельник».
Не думаю, что мне удастся заснуть в эту ночь. Я никогда не сплю, когда впервые окажусь на незнакомой кровати, а эта — самая необычная, какую мне только доводилось видеть... Но я не огорчаюсь — я всегда любила такие ночи. Буду лежать без сна и обдумывать все-все в этой жизни — прошлое, настоящее и будущее. Особенно будущее.
Я знаю, Гилберт, что это немилосердно длинное письмо. Впредь я не буду обрекать тебя на чтение таких писем. Но мне так хотелось рассказать обо всем сразу, чтобы ты мог представить себе мое новое окружение.
А теперь заканчиваю, так как в вышине над гаванью луна «скрывается медленно в царстве теней». Я еще должна написать письмо Марилле. В Зеленые Мезонины оно придет послезавтра, Дэви принесет его с почты, и они с Дорой будут толкаться возле Мариллы, пока она будет распечатывать конверт, а миссис Линд вся обратится в слух... Написала все это и затосковала по дому. Доброй ночи, любимейший, желает тебе та, что есть и вечно будет,

твоя нежно любящая
Анна Ширли.


2

Отрывки из разных писем
от той же к тому же



Знаешь, куда я хожу читать твои письма? За дорогу, в рощу. Там есть неглубокая лощинка, где на зарослях папоротников играют веселые солнечные пятна. Вдоль лощинки вьется ручей, а возле него лежит искривленный замшелый ствол упавшего дерева — на нем я обычно сижу — и стоят в ряд молоденькие сестры-березки. И теперь, если мне приснится особенный сон — золотисто-зеленый, с малиновыми прожилками — сон из снов, я буду тешить мою фантазию верой в то, что он пришел из моей потайной березовой лощинки и явился плодом таинственного союза самой стройной, самой воздушной из сестер с тихонько напевающим ручьем. Я люблю сидеть там и слушать безмолвие рощи. Ты когда-нибудь замечал, Гилберт, каким разным бывает безмолвие? Безмолвие лесов, побережья, лугов, ночи, летнего дня...
И все они не похожи друг на друга, оттого что разнятся пронизывающие их едва слышные звуки. Я уверена, что будь я даже совершенно слепой и бесчувственной к жаре и холоду, и то легко могла бы определить, где нахожусь, только вслушиваясь в окружающее меня безмолвие.
Занятия в школе идут уже две недели, и я неплохо организовала всю учебную работу. Но миссис Брэддок была права: Прингли &

Рецензии Развернуть Свернуть

Бесконечное продолжение

02.03.2009

Автор: 
Источник: "Читаем вместе"


Итак, перед нами очередное продолжение истории про жизнь Ани Ширли (той самой рыжеволосой задиры, которую еще две книги назад привезли из приюта в поместье Зеленые Мезонины). Но на сей раз встречается нам не девочка, а девушка. Очередные два романа-продолжения, написанные по многочисленным просьбам читателей Люси Мод Монтгомери (1874-1942), «Аня с острова Принца Эдуарда» и «Аня из Шумящих Тополей» повествуют о юношеских годах уже знакомой, а многими русским читателям и полюбившейся героини. Аня поступает в институт, встречает новых друзей и подруг. Естественно, ее ждут незабываемые приключения и очередные трудности. Такие, например, как история с кланом Принглей, родоначальник коего по одним старинным записям оказался каннибалом. Но Аня, как всегда, выходит из перипетий с присущими ей честью и достоинством. И, конечно, она, как и всякая девушка восемнадцати лет, открыта для любви. У нее появляются поклонники, среди которых мы встречаем и давно знакомого Гилберта, того самого мальчика, который когда-то нравился Ане и делил с ней детские радости и горести. Аня по-прежнему верна себе. Она преподает в школе и старается сделать мир вокруг лучше. Ей по-прежнему важна судьба Дэви и Доры, рыжеволосых близнецов, так же радушно принятых в Мезонинах, как и сама она. Заботят близкие и друзья... Но время торопит свой ход. Вот уже и Гилберт сделал ей предложение. И она даже согласилась. «Мне не нужны ни бриллианты, ни мраморные дворцы. Мне нужен ты», - говорит она своему «любимейшему» избраннику. Но Монтгомери, как опытная сочинительница девичьих сентиментальных романов не спешит окончить все счастливой свадьбой. Героев ожидают большие испытания, разлука, не оправдавшиеся надежды, а читателей - очередная книга «Аня и Дом Мечты». Но, к сожалению или к счастью, у Монтгомери лучше всего получаются детские образы (юные и благородные девицы выходят не так интересно). И, пожалуй, уже не блестят теми искрометностью и юмором, которые были в первом романе. Впрочем, с продолжениями продолжений так всегда. Однако и в этих частях тоже много любопытного. Как с течением жизни, каждая девушка открывает в себе все новые и новые чувства и их оттенки, так же и Аня исследует свой внутренний мир. Она взрослеет, становится мудрее и рассудительнее, ее взгляд на жизнь уже не так беззаботен, порой и вовсе грустен. Аня понимает, что детство прошло безвозвратно. Однако не перестает радоваться жизни, мечтать и восторженно ждать новых событий, которые не заставят себя ждать и обязательно произойдут, можете не сомневаться. 

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: