Фантастика

Год издания: 2007,2005

Кол-во страниц: 368

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-0764-5,5-8159-0532-1,5-8159-0485-6,5-8159-0463-5

Серия : Художественная литература

Жанр: Фантастика

Тираж закончен

Роман «Фантастика» из проекта Бориса Акунина «Жанры».

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

I. ДАР СЛУЧАЙНЫЙ
Первая глава 7
Авария областного значения 7
Десятиклассник Р. 11
Учащийся техникума С. 16
Любовник леди Кулаковой 19
К группенфюреру 28
Белая колонна, она же белый столб 32
Глава вторая 34
Симфония-рапсодия 34
Буги-вуги 37
Блюз 42
Глава третья 46
Костольеты 46
Чумовая затыка 51
Токо-так! 55
Глава четвертая 58
Опыты 58
Закат Солнцева 66
Карбонат натрия 71
Саморамашел, или Всемирно-историческое значение ВОСР 78
Глава пятая 88
Зиг хайль 88
Серому капут 90
Белокурая бестия 93
Вон оно что 98
Новый порядок 100
Случай на переезде 105

II. ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ
Глава шестая 113
Представитель сильного гендера 113
Свои 121
Постный день 129
Глава седьмая 134
Сэнсэй 134
О, спорт! 138
Сломанные крылья 143
Перестройка в одном отдельно взятом районе 147
У поворота 153
Глава восьмая 155
Счастливого пути 155
Мария 160
Глава девятая 164
Слово из книжек 164
Золушка и Принц 167
Про любовь 170
Счастливый Дронов 174
Проблема на производстве 177
Кончилось счастье 184
Глава десятая 186
Придурочная Анька 186
Рассказ бабули 190
Диагноз 195
«Родное Подмосковье» 200
Легкая 203
Глава одиннадцатая 212
Счастливый Роберт 212
Инь и Ань 221
Странный год 223
Разговоры с Анной 228
Снова 10 мая 233
Глава двенадцатая 240
Вишневая «девятка» 240
Лучше бы не находил 246
Прозрачный дым 249

III. ПРИМЕРЕЩИЛОСЬ?
Глава тринадцатая 257
Сила и мысль 257
Охота на охотников 268
Бред какой-то 273
Глава четырнадцатая 278
Усвистел 278
Девять тяжелых дней 281
Хитрый особняк 284
Как в детстве 289
Тихоня 296
Глава пятнадцатая 304
Ну вот мы и проснулись 304
Явление второе и третье 313
Очевидное — невероятное 317
Трое «мутных» 323
Та, без которой смерть 331
Глава шестнадцатая 337
В дирекции 337
Полицай Чубатый 341
Глава семнадцатая 346
Мог бы и раньше 346
Вариант «Каппа» 350
Хороший вопрос 361

Почитать Развернуть Свернуть

I

ПЕРВАЯ ГЛАВА


Авария областного значения
Случись это десятилетием позже, в охочие до «чернушных» новостей капиталистические времена, о трагедии непременно сообщили бы все газеты и телеканалы. Но советские средства массовой информации не имели обыкновения расстраивать граждан по пустякам. По количеству жертв ЧП попадало в разряд «аварий областного значения», поэтому программа «Время» и главные органы печати о ней умолчали. Из центральных газет лишь еженедельник ГАИ «За безопасность движения» поместил на последней странице, в рубрике «Сводка ДТП», коротенькое сообщение.

МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, БАСМАНОВСКИЙ РАЙОН. 10 мая. На 2 км Колиногорского шоссе рейсовый автобус, не вписавшись в поворот, врезался в препятствие. Имеются человеческие жертвы. Расследованием установлено, что авария произошла вследствие грубой ошибки водителя, не справившегося с управлением.

В областном «Ленинском знамени», по специальному решению бюро обкома, дали десять строк петитом. Правда, с заголовком.

Больше внимания
подготовке кадров
На собрании партхозактива треста «Мособлобщавтотранс» рассмотрен вопрос о недавней аварии пригородного автобуса маршрута ? 685 (Звенигород — ж.-д. станция Перхушково), приведшей к человеческим жертвам. Коммунисты потребовали от руководства треста принять меры для повышения уровня профессиональной подготовки шоферского состава. Решено провести месячник безопасности движения на всех маршрутах.

И лишь районная «Басмановская правда» напечатала более или менее подробный отчет о случившемся. Иначе было нельзя, потому что о происшествии говорил весь район, да еще и плели всякую чушь: будто автобус на полном ходу врезался в колонну краснознаменной Таманской дивизии, расшибся о стальную броню, и погибло чуть не сто пассажиров.
Чтобы в корне пресечь слухи, бросающие тень на гвардейцев-танкистов (которые действительно в тот день проводили маневры, однако в совершенно другом квадрате), редакция приняла смелое решение — выделила под общественно острый материал целых пол-колонки на второй полосе. Задумка была сместить акцент с негатива на позитив, чтоб статья, несмотря на трагичность содержания, прозвучала не пессимистично, а жизнеутверждающе.
И ведь получилось.

Родились в рубашке
Майский вечер был свеж и ясен, над берегами Москвы-реки стелился легкий, невесомый туман. Погожий денек подходил к концу, в окнах деревенских домов и дач зажглись уютные огоньки. Ничто не предвещало беды.
Трудяга-автобус пылил по Колиной Горе в сторону Рублево-Успенского шоссе. Народу в салоне было немного — в субботу основной пассажиропоток, как известно, направляется из столицы в область, а не наоборот.
Сосны знаменитого поселка деятелей науки и искусства мирно шумели над пустынным шоссе, навевая дремоту. Спала природа, спал сосновый бор, клевали носом пассажиры. Как знать, быть может, и 38-летний Ш., водитель автобуса, на миг задремал за рулем. Так или иначе, произошло непоправимое. На крутом повороте многотонную массу вынесло на встречную полосу...
Специалисты попытались восстановить картину произошедшего. Судя по тормозному пути, этому траурному росчерку, оставшемуся на асфальте, машину повело сначала влево, потом резко бросило вправо.
Вот реконструкция случившегося по версии штаба расследования, куда вошли опытнейшие следователи прокуратуры и сотрудники автоинспекции.
Трагедия произошла вследствие рокового совпадения двух факторов. Во-первых, из-за несобранности водителя, который, пытаясь удержаться на полотне дороги, был вынужден прибегнуть к экстренному торможению. Во-вторых, из-за лежащего поперек дороги бревна. Заблокированные передние колеса наехали на препятствие, отчего автобус буквально вздыбился, встал на попа и сам себя раздавил собственной тяжестью. Правда, бревно обнаружено не на дороге, а в пятнадцати метрах от места происшествия, в кювете, но эксперты полагают, что оно было отброшено туда силой удара.
Все 19 человек, находившиеся в искореженном автобусе, неминуемо должны были погибнуть. Но случилось настоящее чудо! Двое юных пассажиров, занимавших заднее сиденье, десятиклассник Р. и учащийся техникума С., уцелели. Не просто выжили, а именно уцелели! Оба паренька, конечно, находятся в состоянии нервного шока, но врачи нашей районной больницы имени Семашко уже провели всестороннее обследование и уверенно заявляют, что серьезных повреждений нет. В стародавние времена про таких счастливцев сказали бы «в рубашке родились». А мы скажем иначе: «Ребята, вы всё равно что родились заново. У вас впереди большая, интересная жизнь. Проживите ее достойно».


Корреспондент ничего не наврал и не напутал — добросовестно изложил всё, что выяснил в штабе расследования. Кроме, пожалуй, одного второстепенного обстоятельства, которое лишь заморочило бы читателям голову. Дело в том, что по поводу пресловутого бревна у экспертов имелись серьезные сомнения. Во-первых, оно было целехонько, ни вмятинки, а во-вторых, судя по слою пыли, провалялось в кювете по меньшей мере несколько часов. Однако никакой другой мало-мальски убедительной версии следственная группа выработать не сумела, а начальство, как водится, торопило с заключением, поэтому вина за «дорожно-транспортное происшествие, повлекшее за собой смерть двух или более лиц» была возложена на безгласное бревно и на столь же безответного водителя Ш., чьи изуродованные останки к тому времени уже покоились на басмановском кладбище.
Так никто и не узнал, что на самом деле случилось вечером 10 мая 1980 года на втором километре Колиногорского шоссе.


Десятиклассник Р.
Пока Роб петлял меж высоких штакетников, разыскивая сначала шоссе, а потом автобусную остановку, ему было нехолодно. Три коктейля (настоящий виски с настоящей содовой) еще не выветрились, опять же ходьба согревала. Ну и, конечно, нервы подбавляли электричества.
Роба трясло от ярости, от обиды, от мысли что всё, в лайфе настал полный финиш, хоть в школу не ходи. А учиться оставалось целых три недели, и потом еще экзамены. Руки на себя наложить, что ли? Нет, в натуре. Всё равно жизнь кончена, после такого-то позора. Хоть выпускной вечер им, подонкам, испортить. Поназаказывали предкам итальянских костюмов, понашили платьев у Славы Зайцева. В черненьком похдите, а кое-кто, может, и всплакнет, мстительно думал Роб, всматриваясь в ржавое расписание. Последний автобус в 22.45, сейчас без двадцати одиннадцать. Хоть с этим повезло.
Однако полчаса спустя стало ясно, что расписание лажовое, к объективной реальности отношения не имеет. Последний автобус то ли проскочил раньше, то ли его вообще отменили.
Роб неуверенно попробовал голосовать — большим пальцем, по-западному, но машин было мало, и ни одна, конечно, не остановилась. А потом дорога вообще вымерла. Сверху сосны и черное небо, вокруг глухие серые заборы. И холодно, факинг шит, до чего же холодно!
Он стучал зубами под разбитым фонарем, всхлипывал, бормотал ругательства — по-русски и по-английски.
Дурацкая, нелепая ситуёвина, совершенно в духе всей его стрёмной лайфстори. Вернуться на дачу? Ни за что, лучше околеть от холода. Двинуть пешедралом? Это на минуточку 25 кэмэ, до Кольцевой. Денег в кармане пятьдесят копеек, а задарма хрен кто подвезет, чай не Калифорния.
Тут он покраснел от злости, вспомнив, как потратил заветную пятерку. Два месяца в буфете не завтракал, деньги копил. Думал выпендриться перед Регинкой, купил венгерский джин «Марина» за 4.50. А Регинка только нос сморщила, у нее на столе красовалась сплошная фирм из валютной «Березки»: и «бифитер», и виски «тичерс», и даже яичный ликер «адвокат». Венгерское пойло она по-тихому убрала, а Роб сделал вид, будто этого не заметил.
— Нечего было соваться с кувшинным рылом, драгоценный Роберт Лукич, — сказал он вслух.
По имени-отчеству Роб обращался к себе только в минуты особенно лютого самоедства. Роберт Лукич! Комбинейшн не для слабонервных. Уже за одно это следовало бы лишить предков родительских прав.
Фамилия-то Робу досталась неплохая, даже звучная: Дарновский. Что дед назвал фазера «Лукой», в общем, тоже понятно. Старикан был из духовного сословия, чт возьмешь с бывшего попа? Но папаша, байдарочник фигов! Но мамхен, работница культуры! Какие ослиные мозги надо иметь, чтобы назвать сына «Робертом»! Это у них, дебильных шестидесятников, поэт Рождественский был заместо ясного солнышка. Матушка и сейчас, бывает, как закатит глаза, как заведет: «Я жизнь люблю безбожно, хоть знаю наперед, что рано или поздно настанет мой черед!» Бе-е, блевать охота.
Роберт Лукич Дарновский, каково? Обхохочешься.
Пока молодой — ладно, но как жить, когда войдешь в возраст? Слава богу, будет это нескоро, лет через двадцать. Может, к тому времени дурацкий обычай называть человека по имени-отчеству отомрет, и станет у нас, как в Америке: просто Роберт Дарновский. А еще лучше Роб или Робби. Вон у штатников президент Картер — Джимми и всё, а не Джеймс Лукич или как там его по батюшке.
Позорная курточка из плащевки не грела, а лишь противно шуршала, и Роб обратил весь человеконенавистнический пыл на своего геройского родителя, потому что куртец покупал именно он. Типа подарок на день рождения. Видел Роб эти выдающиеся произведения отечественного легкопрома в магазине уцененных товаров, цена им 14 рублей. Оно конечно, зарплата у старшего инженера паршивая, плюс мазеру алименты, да двух новых киндеров себе настругал. Только лучше бы ничего не дарил. Или выдал деньгами. Да ну его, урода. Это из-за фазера жизнь Роба превратилась в сплошное унижение. Учился бы в нормальной школе, с детьми обыкновенных родителей, чувствовал бы себя не хуже прочих. На беду, во дворе их дома находилась знаменитая 12-я спецшкола, куда абы кого не принимали, но папаня разузнал, что существует какая-то квота для детей микрорайона, дошустрился аж до ГОРОНО и пристроил-таки сына в пижонское учебное заведение. «Пускай мальчик учит язык, в жизни пригодится».
Таких, как Роб, принятых по квоте, в классе называли «туземцами». «Туземцы» жили не в отдельных квартирах, а в коммуналках, ели не домашние сэндвичи с сервелатом, а школьные завтраки, летом ездили не к парентам в Вашингтон или Токио, а в пионерлагерь. После восьмилетки всех их на хрен выперли в обычную школу, потому что в 12-ой разукрупняли классы. Уцелели только двое: Шилов, у которого отец инвалид войны, и Дарновский, круглый отличник.
Счастливая юность у Роба протекала следующим макаром. Вставал он в шесть, потому что до школы из Новогиреева, где мамхену отслюнили квартиру в девятиэтажке, было полтора часа езды. Сидел на первой парте, усердно скрипел шариковой ручкой за
35 копеек — во всем классе такими писали только он да Шилов, остальные всё больше «паркерами». Когда никто на него не смотрел (то есть почти всегда), исподтишка косился на Регинку Кирпиченко, подругу романтических и эротических грез. Та о грезах, конечно, не догадывалась, потому что была красавица, дипломатическая дочка и вообще существовала в пространстве, которое с панельно-блочным Новогиреевым никак не пересекалось.
Всего один разок попал Роб в ее волшебное зазеркалье, и каким же обломом всё закончилось!
Он всхлипнул, поперхнулся холодным воздухом, закашлялся. Из груди донеслось жалобное клокотание, и Роб подумал: отлично, воспаление легких, проболею до конца учебного года, а потом только экзамены сдать и привет, на выпускном как-нибудь без меня перетопчетесь.
Однако не ночевать же тут было, на этой факаной остановке. Еще в самом деле околеешь. Как собака под забором.
Он вжал голову в плечи, согнул руки в локтях и затрусил вперед по дороге. Хоть до поворота на Рублево-Успенское шоссе добраться. Может, все-таки подвезет кто-нибудь до Москвы за полтинник. Нет, за сорок пять копеек — пятак надо на метро оставить.
Отбежал на сотню метров, и вдруг сзади донеслось пофыркивание мотора. Оглянулся — из-за угла сначала выскользнул свет фар, потом вынырнула серая прямоугольная туша.
Неужели автобус приехал? «Чтоб их подобрать, потерпевших в ночи крушенье, крушенье», как поет мамхенов Окуджава?
Роб припустил со всех ног назад к бетонному козырьку, да еще руками замахал. Вдруг не остановится?
Но автобус затормозил. Устало вздохнув типа «как же вы все меня достали», открыл двери.
Еще не веря нежданной удаче, Роб вскарабкался по ступенькам.
В салоне горел тусклый свет, орало радио (в московском общественном транспорте такого никогда не бывает), за стеклом позевывал водитель.
— Оплачиваем проезд, — прогудел динамик, за¬глушив бубнеж радиопередачи. — Десять копеек.
Роб кинул в кассу гривенник, оторвал два пятикопеечных билетика.
Куда бы приткнуться?
Пипла в автобусе было немного. Все как один дрыхли, развалившись на сиденьях — кто вдвоем, кто сам по себе. Жаться не хотелось, и Роб двинулся по проходу, высматривая свободное место, чтоб без соседа.
Так и добрался до самого хвоста. На заднем сиденье, правда, тоже сидел какой-то парень, но в самом углу, а диванчик был длинный, поэтому Роб примостился с противоположной стороны. Заворочался, устраиваясь поудобнее.
Перед тем, как повернуться к окну, покосился на парня, но разглядел лишь темный, угрюмый профиль и надвинутую на глаза кепку брэнда «трудное детство».


Учащийся техникума С.
Наверно сунуть надо было — чирик, а то и двадцатипятирублевку, мрачно размышлял Серый. Тогда и койка бы нашлась. Только где такие бабки возь¬мешь? Стипуха двадцать два пятьдесят в месяц, и ту всю Рожнов отбирает.
Квакнулась общага, это ясно. А значит, год пропал попусту. Зря Серый таскался в соседний райцентр на электричке и автобусе, зря просиживал портки на занятиях, зря горбатился на практике в гараже. В гробу он видал этот Автомеханический техникум, поступил-то только ради общаги — обещали дать место после первого курса. Чтоб не жить дома, не любоваться каждый день на суку Рожнова.
«Напряженка с местами, — сказал завхоз, — может, к зиме чего-ничего проклюнется. Ты, Дронов, давай, захаживай». А сам улыбится, гад. Точно, на взятку напрашивался. Есть в общежитии койка, после третьекурсника освободилась, которого за пьянку выперли.
Есть, нету, какая разница. Главное, что не дали.
Это что же, еще полгода с Рожновым жить? Лучше сдохнуть. Пацаны говорили, если в военкомат заявление подать, могут в армию с семнадцати лет взять, добровольцем. Вот бы зыконско было. Но и до семнадцати еще надо дожить (день рождения у Серого был только в сентябре).
Хуже всего, что утром, уезжая в техникум, он думал — всё, с концами, больше сюда не вернется. И Рожнову, который третий день пил дома, брякнул напоследок: «Гляди, гнида. Будешь мать бить — урою». Тот зарычал, качнулся с кушетки — опухший весь, морда красная. «Чего ты сказал, секельдявка?!» И захлебнулся матерщиной. Но Серый уже хлопнул дверью, летел вниз по лестнице через две ступеньки. Знал, что отчим спьяну не догонит.
Но и не забудет. Рожнов, сколько бы ни выпил, памяти никогда не терял. Был он злющий, как волчара, жилистый. В молодости отсидел два года за убийство по неосторожности — стукнул одного в драке, тот приложился затылком о бровку, и карачун. Этот подвиг и последующая отсидка стали для Рожнова главным жизненным событием. Все рассказы про зону, песни оттуда же. И порядки дома тоже завел лагерные. Случалось Серому и «под нарами» (то бишь под кроватью) ночевать, и целую неделю жить «опущенным» (то есть жрать не за столом, а на корточках, дырявой алюминиевой ложкой), приходилось и вовсе без харчей сидеть — это если Рожнов в «Шизо» засадит. Сначала, гад, еще из инструкции прочтет, наизусть: «Осужденным к лишению свободы, помещенным в штрафной изолятор, запрещаются свидания, телефонные разговоры, приобретение продуктов питания, получение посылок, передач и бандеролей».
Ну а что отчим устроит за сегодняшний глупый базар, и представить было страшно. До позднего вечера Серый проторчал в техникуме, тянул время, но чему быть, того не миновать — на последнем автобусе поехал-таки назад, в Басманово, где Рожнов его уж заждался.
Хуже всего в отчиме был запах. Работал он сантехником в ДЭЗе, мытье не уважал, и квартира насквозь пропиталась мерзкой, кислой вонью. Как только мамка на такого гнуса позарилась? Еще пару лет назад была она женщина как женщина, а от жизни с Рожновым превратилась в седую старуху — вечно пьяную и почти такую же, как он, грязную.
Но мать Серый не винил, ей еще хуже, чем ему доставалось. Когда трезвая, всё плачет. Из детского сада, где уборщицей работала, ее выперли да еще грозятся под суд отдать — посуды и простыней, говорят, много наворовала. А куда ей деваться? Отчиму на водку денег не добудешь — измолотит.
И он, Серый, тоже хорош. «Урою», а сам драпанул, заступник хренов. То-то Рожнов на мамке, поди, отыгрался, злобу выместил. Для разминки, пока пасынок не вернулся.
А пасынок вот он, никуда не делся, уже к Колиной Горе подъезжает. Отметелит его Рожнов так, как никогда еще не метелил, это железняк.
На остановке кто-то вошел, сел на то же сиденье, что Серый, только в другой угол. Очкарик, московский.


Любовник леди Кулаковой
В автобусе было светло, снаружи темно, поэтому Роб видел свое отражение в окне почти так же отчетливо, как в зеркале. Вид собственной физиономии настроения не улучшил. Ублюдочные очочки фасона «доживем до понедельника», за ними маленькие глазки, прямые как палки волосы, россыпь прыщей на лбу и — горой Арарат посреди бледных равнин — монументальный носяра, наследство от армянской бабушки.
Ты урод со смехотворным именем и жалким будущим, сказал Роб своему черному отражению. Семнадцать лет, а уже полный лузер.
И в эту горькую минуту дальнейшая жизнь предстала перед ним во всей безжалостной очевидности.
Будет так. Сначала он сунется на филфак, благо в МГУ вступительные в июле. Не пройдет по баллам, потому что нет мохнатой лапы и потому что нервишки на экзаменах подведут. В августе — хенде хох — пойдет сдаваться в педагогический, куда выпускника 12-й спецшколы, конечно, примут с распростертыми. Курсе на четвертом, задроченный гормонами, женится на такой же очкастой задрыге, как он сам, причем даст она ему только после свадьбы. И потом в течение двадцати лет будет откладывать по двадцать рублей с зарплаты, копить на кооператив, как Акакий Акакиевич на шинель.
А его веселые одноклассники тем временем закончат свои МГИМО и ИСАА, разъедутся по загранкам. Лет через десять, когда Роб, сгибаясь под ветром, будет шкандыбать после работы с авоськой (в ней пакет кефира и пачка макарон), у тротуара лихо притормозит шикарная «лада», а то и «волга», оттуда высунется Петька Солнцев и заорет: «Wow, Дарновский! Робин-Бобин! И очки те же самые! Long time no see! Садись, подвезу!» И, конечно, даже не вспомнит про то, как при всех, при Регинке, втоптал одноклассника в грязь. Ведь зло помнят только обиженные, у обидчиков память короткая.

Про то, что Регина Кирпиченко устраивает сейшн на даче, в классе стало известно перед майскими. Ее предки собрались на недельку отвалить в Пицунду, а дочку оставили одну. Заключили с ней джентльменское соглашение: собирать френдов на городской квартире ни-ни, потому что там ковры, хрусталь и дорогая техника, зато кантри-хаус в ее полном распоряжении.
Роб наблюдал за охватившим класс ажиотажем (кого пригласят, кого не пригласят), как Золушка за сборами сестер на королевский бал: не то чтоб безучастно, но безо всякой личной заинтересованности. Уж ему-то точно не светило, так что без толку было интриговать и суетиться.
И вдруг 5 мая, после классного часа по случаю дня рождения Карла Маркса, подходит к нему Регинка, смотрит своими глазищами и говорит:
— Робчик, у меня десятого сейшн. На даче, с ночевкой. Если хочешь, приезжай.
Она стояла у окна вся освещенная солнцем, перетянутые синей лентой волосы сверкали и переливались, и у Роба перехватило в горле, в висках жарко застучало, а в груди, наоборот, стало холодно.
До чего же она была красивая! Даже если б фазер у нее работал не торгпредом, а дворником, все равно сутулому очкарику такая бьюти-квин никогда и ни за что бы не досталась.
Главное, она не только красивая была, но и хорошая. Он сразу догадался, чем вызвано неожиданное приглашение. Пару дней назад была городская контрольная по алгебре, а у Регинки с математикой не очень. Кинула через ряд записку: «SOS!». Роб свой первый вариант сразу бросил, наскоро решил задачки второго варианта и тем же манером переправил свернутый листок обратно. Так что не его прыщами прельстилась Регинка — захотела за контрольную отблагодарить.
— Десятого? — небрежно переспросил он. — Вроде нормально. Ладно, приеду.
И не удержал лица — просиял счастливой улыбкой.
Но когда очухался, стало жутко. Что надеть? В синей школьной форме на дачу не поедешь. Можно представить, как остальные расфуфырятся. Им-то хорошо, с их «Березками» и привозными шмотками, а у него даже джинсов нормальных нет.
И кинулся на поклон к матери, больше все равно было не к кому. Знал, что имеется у мамхена какая-никакая заначка, даром что ли в своей библиотеке два детских кружка по вечерам ведет.
Про фирменное тряпье втолковывать ей было без мазы — не врубилась бы. Она до сих пор джинсы называла «техасами», а кроссовки «кедами». Поэтому Роб заговорил на доступном ей языке: мол, приглашен к девочке из очень приличной семьи, не хочется выглядеть оборванцем. Намекнул и на романтические чувства.
Последнее сработало безотказно. После того, как слинял фазер, Лидочка Львовна (так мать называли все ее сослуживицы) вся как-то пожухла, что называется, махнула на себя рукой. Ни волосы покрасить, ни марафет навести, а одевалась — вообще песня, причем погребальная. Но при волшебных словах «знаешь, мама, эта девочка мне так нравится...» Лидочка Львовна, как старый боевой конь при звуках трубы, тряхнула полугодовыми химическими кудряшками, сверкнула очами и запустила из любимого поэта:
— Снятся усталым спортсменам рекорды, снятся суровым поэтам слова, снятся влюбленным в огромном городе не-о-битаемые ос-трова!
— Вот-вот, — кивнул Роб. — Понимаешь, мам, там на даче все в фирм будут, с головы до ног, а я в чем приду? В трениках ха-бэ и сандалях «пионерские»?
— Всё поняла, ни о чем не беспокойся, — сказала мамхен тоном Василисы Премудрой.
По правде сказать, он не особо на нее надеялся, но Лидочка Львовна проявила чудеса материнской любви: пошла в местком, поскандалила там, покачала права и добыла талон на настоящие кроссовки «адидас», синие, с тремя белыми полосками и олимпийской символикой. Снаружи они были замшевые, внутри восхитительно упругие — Роб посмотрел, пощупал, остался доволен.
В общем, на дачу поехал в приподнятом настроении, потому что экипировался более или менее пристойно: румынская рубашка в оранжево-зеленую клетку выглядела сносно, куртку-плащевку он завязал на поясе, чтобы прикрывала неважнецкие индийские джинсы, зато шузы были супер.
Однако добравшись до соснового колиногорского парадиза, Роб быстро скис.
Во-первых, сразила дача. Он и не подозревал, что такие бывают: чтоб не шесть соток, а целый кусок леса, и окна от пола до потолка, и огромный камин, и звериные шкуры на полу.
Во-вторых, одноклассники. Все в джинсовых костюмах, в кожаных куртках, в зеркальных солнечных очках. Курят кто «кент», кто вообще «мор», щелкают пьезозажигалками.
Ну, а добил Петька Солнцев. Он прикатил последним — видно, для пущего эффекта. Не на автобусе, как Роб, и даже не на такси, как большинство прочих, а на ярко-красном мотоцикле «ямаха». Весь в хрустящей коже, в шнурованных высоких ботинках.
Стал катать по участку девчонок, и дольше всех Регинку.
Глядя, как она держится за Петькины бока, Дарновский подумал, что если б она вот так обхватила его, Роба, и прижалась бы к спине своим шестым номером, он бы наверно умер от сердечного приступа.
Вечером, когда начались танцы-обжиманцы, стало видно, что Петька нацелился на хозяйку дачи всерьез. Атмосфера, как говорится, располагала. Все уже хорошо кайфанули, Витька с Милкой взасос лизались на диване, Сережка с Ленкой вообще ушли наверх (все знали, что у них давно по-взрослому), остальные щека к щеке изображали танго под сдавленный сип группы «Смоуки»:

A summer evening on Les Champs Elysees,
A secret rendez-vous they planned for days1...

За столом, сплошь уставленным фирменными бутылками, оставались только трое: Дарновский и Петька с Регинкой. Роб сосредоточенно тянул через трубочку виски с содовой (гадость жуткая), изображал задумчивость, а сам с замиранием сердца следил за манипуляциями солнцевской руки. Она уже дважды как бы ненароком опускалась на Регинкино плечо и была мягко снята.
Третья попытка увенчалась. То ли Регинке надоело ломаться, то ли она разнежилась от музыки, но покрытая золотистыми волосками пятерня захватила плацдарм и постепенно начала его расширять: поглаживаниями, легким маневрированием, а потом и вовсе скользнула подмышку, поближе к вторичному половому признаку.
Роб наблюдал за Петькиными успехами даже не ревниво, а с унылой, безнадежной завистью.
Блондинистый красавчик, острый на язык, да разряд по дзюдо, да цековский папа, да японский мотоцикл... Не было у Роба против Солнцева ни одного шанса.
Так-таки ни одного? — пискнуло несчастное, затюканное самолюбие. А если поворочать мозгами? Если подойти к решению задачи бесстрастно, по-математически?
Интеллект напрягся на челлендж и тут же выдал подсказку: культур-мультур. Солнцев отродясь ничего не читал кроме «Советского спорта» и «Футбол-хоккея».
— Ну как тебе Лоуренс с Аксеновым? — спросил Роб Регинку.
После приглашения на дачу он осмелел и предпринял осторожный демарш: дал ей почитать «Любовника леди Чаттерли» по-английски и рассказ Василия Аксенова, свой самый любимый. Комбинация была неслучайная, со смыслом.
— Лоуренс чего-то не пошел, нудновато, — охотно откликнулась Регинка. — А рассказ классный. Название клёвое — «Жаль, что вас не было с нами». И концовка супер. Как в сказке.
— Так это и есть сказка, — грустно улыбнулся Роб. — Разве ты не поняла? Главный герой не стал знаменитым, не женился на кинозвезде. Это он всё нафантазировал, от тоски и одиночества.
Сказано было правильным тоном — легким, не напрашивающимся на жалость. На Регинку, кажется, подействовало. Она посмотрела на Роба как-то по-особенному, будто увидела впервые. Слегка подалась вперед, ненароком скинув Петькину руку. У Роба внутри всё так и запело.
Нет, определенно что-то такое между ними в тот момент проскочило, какая-то вибрация, что ли.
Он небрежно, без нажима, порулил дальше:
— А «Любовника леди Чаттерли» ты зря бросила. Там вначале, действительно, тяжеловато продраться. Зато потом такие любовные сцены — вообще, крыша едет.
Петька Солнцев хоть книжек и не читал, но дураком не был — сообразил, что его оттирают. И врезал Робу по полной: и слева, и справа, и по мордасам, и ниже пояса.
Посмотрев на вальяжно, нога на ногу сидящего Дарновского, задержал взгляд на обтянутой липовым индийским денимом коленке. С деланой почтительностью протянул:
— Ого. Джины-то — настоящий «Мильтон», с тигром на лейбле. Поди, в «Детском мире» очередь отстоял? Поздравляю.
Перегнулся и покровительственно потрепал Роба по щеке — того аж передернуло.
Тут, как назло, еще и кассета кончилась, на веранде стало тихо. Все слышали, как Солнцев утаптывает соперника.
— А это что? Хоули шит! — Петька ткнул пальцем в горделиво выставленную кроссовку. — Настоящий «адидас»! Где достал? Говорят, во время Олимпиады всем дворникам и туалетным работникам такие выдадут бесплатно.
Но и этого ему показалось мало.
— Ну, Робин-Бобин-Барабек, ты прямо картинка из журнала «Работница», настоящий герой-любовник. — Солнцев подмигнул и сделал кулаком похабный жест. — «Любовник леди Кулаковой». Ты бы поосторожней с этим делом, а то никогда от прыщей не избавишься.
Все так и грохнули. Даже Регинка, предательница, хихикнула. А Роб только глазами захлопал, потому что подлый Петька не только ударил по самым больным местам, но еще и угадал: и про очередь за двенадцатирублевыми джинсами, и, конечно, про «это дело».
Эх, если б только не позорная растерянность, не жалко отвисшая челюсть, не прилившая к лицу кровь!
На «леди Кулакову» надо было просто скривиться — мол, фи, сэр, что за пошлость. А по поводу штанов и кроссовок ответить спокойно, с достоинством: «Петь, ты так сильно не гордился бы. Ну, купил тебе папочка бибику и кожаный комбинезончик, большое дело. Да и вообще, мужское ли это дело, о тряпках лялякать?»
Но сник Роб перед лицом прямой агрессии. Повел себя, как полный кретин: покраснел, вскочил и под всеобщий хохот выбежал вон. То есть фактически признал, что он червяк, гопник, онанист. При всех, при Регинке!
Как после этого жить? — спросил Роб у своего отражения. Оно по-мефистофельски скривилось, заколыхалось — это машину качнуло на ухабе.
По радио вялый интеллигентский голос нудил какую-то рифмованную тягомотину, из Пушкина что ли.
Автобус снизил скорость на повороте, потом ни с того ни с сего вдруг вильнул в сторону, да так резко, что Роб приложился лбом об стекло.


К группенфюреру
Серый дернулся от неожиданной, шальной мысли.
А если самого Рожнова отметелить?
Ясное дело, не в одиночку.
Если Мюллера попросить, а?
А чего. Что Рожнов срок мотал, это Мюллеру по фигу, он и сам в колонии отсидел.
И взрослого мужика Мюллеру уделать не штука. Особенно если вместе с пацанами из команды.
Вот на прошлой неделе случай был.
Шли они, «зонтовские», из Лесгородка по бетонке: Мюллер, Серый, Бухан и Лёха с Пищиком. Вдруг видят — «жигуль» на обочине, с московским номером, и дядька раскорячился, колесо меняет. А время к вечеру, на дороге никого.
Мюллер говорит, шепотом:
— Зольдатен, лопатник видали?
У мужика и вправду из заднего кармана бумажник торчал, крокодиловой кожи. Или, может, черепаховой — короче, богатый лопатник, блестящий.
— Пищик, Лёха, Серый, в кусты! — скомандовал Мюллер. — Бухан, отстал на десять метров.
И пошел к машине, не спеша, вразвалочку.
Серый из кустов смотрел — сердце колотилось. Неужто в натуре на гоп-стоп мужика возьмет? Это ведь не у пацанят возле школы гривенники трясти, это статья, «разбой» называется.
А москвич, хоть и оглянулся на звук шагов, но ничего такого не подумал. Мюллер собой не ахти какой страшный: рыхлый такой белобрысый пацанок, коротко стриженный, во всем черном. На шпану не похож.
Настоящая фамилия у старшого «зондеркоманды» была Мельников, по-немецки «Мюллер», как в кино про Штирлица. Он был задвинут на фрицах. Себя велел звать «группенфюрером», язык сломаешь. Пацанов с Куйбышевской улицы всегда называли «зонтовскими» — из-за кафе «Дружба», где летом на улице зонты выставляют. Так Мюллер переделал по-своему, сказал: «Мы теперь будем не зонтовские, а зондеркоманда, ясно?» «Зондеркоманда», конечно, красивее, кто спорит.
Короче, подходит Мюллер к дядьке, остановился, сказал ему чего-то или, может, спросил. Мужик, не оборачиваяс

Рецензии Развернуть Свернуть

[Без названия]

00.00.2005

Автор: Весь Мир, № 3/53
Источник: Весь Мир, № 3/53

"Ведь мы играем не из денег, а только б вечность проводить", — замечал зловещий персонаж — Смерть — в пушкинских стихах. Новый проект Акунина выглядит и не зловеще, и успешно в финансовом отношении. А все-таки читателя не оставляет мысль: главная цель акунинского творчества — поддержать в себе самом интерес к этому занятию. Эраст Петрович Фандорин получился, пожалуй, слишком живым для умозрительных игр, а потому беллетрист ищет для них новые объекты. Очередным результатом таких поисков стал проект "Жанры" (М.: Захаров; ACT; Олма-Пресс, 2005). Дать классический образец каждого из видов жанровой литературы — задача, что и говорить, преувлекательнейшая! "Шпионский роман", "Фантастика", "Семейная сага", "Исторический роман", Производственный роман"... В этом впечатляющем списке вызывает опасение разве что "Детская книга". Заинтересуют ли детей взрослые головные конструкции? Впрочем, если новый герой Акунина, мальчик Ластик, окажется похож на своего предка Эраста Фандорина, почему бы и детям не увлечься им так, как увлеклись Эрастом Петровичем взрослые?

 

Акунин учинил Путина

22.02.2005

Автор: Вадим Нестеров
Источник: Газета.ру

В романе «Фантастика» Борис Акунин обличает язвы социализма и обещает реванш тайного правительства СССР. Тяга Бориса Акунина к всеохватности неистребима. Он, помнится, еще в фандоринской саге обещался перебрать все возможные детективы – политический, авантюрный, этнографический, плутовской и т. п. Вот только, боюсь, знают об этой задумке только те, кто читал интервью с Григорием Чхартишвили. Для всех остальных серия монолитна и неразличима, как депутатская фракция «Единая Россия». С новым проектом, «Жанры», похоже, получается то же самое. «Детскую книгу» пропустим – кто из писателей не оскоромился желанием написать что-нибудь для «племени младого»? «Шпионский детектив» лежит вполне себе в русле прежних подвигов Бориса Акунина на беллетристической ниве. А вот с «Фантастикой» увы, вышел прокол. Любители что звездолетов и бластеров, что мечей и магии будут очень удивлены, когда новый роман Акунина будут сватать за их любимый жанр. Дело в том, что в самом фантастическом цеху копья на тему «Что такое фантастика» ломают не первое десятилетие. В нюансы вдаваться смысла немного, скажем лишь, что «тупоконечниками» и «осроконечниками» выступают две большие фракции – «глобалистов» и «изоляционистов». Последние блюдут чистоту жанра, фантастику начинают от Жюля Верна и Уэллса и любое отступление от традиций «научно-фантастических романов» прошлого века предают анафеме. Их визави, напротив, зачисляют в фантастику все книги, где имеется хотя бы малейшее фантастическое допущение, и таким образом подгребли к себе едва ли не всю мировую литературу – Гомером начиная и Маркесом заканчивая. Новый роман Акунина фантастикой сочтут только они. Там и в самом деле без чуда не обошлось. Начинается история в конце 70-х, когда два подростка, случайно выживших после дорожной аварии, получают невесть от кого фантастические способности. Одного, закомплексованного отличника, «кухаркиного сына» из элитной спецшколы, одарили возможностью читать мысли собеседника. Другой, юный гопник из неблагополучной семьи, получил умение в стрессовых ситуациях двигаться в четыре раза быстрее обычного человека. На этом фантастика заканчивается, и начинается то, что во времена перестройки называли «социальной прозой» и любили печатать в журналах типа «Юность». В большей части романа можно насладиться обличением пороков «развитого социализма» – «обкомовские сынки», блатной МГИМО, фашиствующие «неформалы», молодежные банды в разбитых на «районы» городках, всесильное и плюющее на законы КГБ и прочие сенсации двадцатилетней выдержки. Полное впечатление, что Георгий Шалвович достал с антресолей пыльную папку со своими ранними штудиями горбачевских времен, взвесил на руке и резонно прикинул: «Почти шесть авторских листов. Издатель просит хотя бы двенадцать. Нормально. Старое причешем, новое за пару месяцев добьем, и в дело пойдет». И действительно, пошло. Юноши с подозрительно звучащими фамилиями Дронов и Дарновский (ну как тут не вспомнить фон Дорна?) растут; пользуясь даром, делают карьеру; попадают в номенклатуру, оба-два влюбляются в таинственную незнакомку, и… И, наверное, начинается «добьем» – фашисты-неформалы становятся более актуальными сегодня русофильствующими «патриотами», а действо мало-помалу сворачивает на накатанную детективную колею с убийствами, погонями и переходом героев на нелегальное положение. Привычная акунинская конспирология и теория всемирного заговора достигает шизофренических высот как в личной, так и в общественной жизни. Супруга одного из героев оказывается засланным к нему много лет назад лейтенантом КГБ, а страной правят вовсе не престарелые «сиськи-матиськи», а тайный Клуб, который и учинил ГКЧП. И здесь все как-то очень быстро комкается, зловещая «закулиса» едва успевает пообещать реванш в виде Путина, как привычными словами «продолжение следует» роман завершается. Не иначе – объем выбран. Ходят слухи, что после «Фантастики» Акунин намерен временно приостановить проект «Жанры» и написать пока два новых романа о похождениях Эраста Фандорина. Оно и верно – все равно вместо коляски АКМ получается. 

 

Акунин побеждает жанр

24.02.2004

Автор: Николай Александров
Источник: Известия, № 32

Вышел в свет роман «Фантастика». Борис Акунин продолжает проект «Жанры». Вслед за «Детской книгой» и «Шпионским романом» перед российской публикой предстала «Фантастика» (читатели «Известий» имели возможность ознакомиться с фрагментами всех трех романов). К третьему роману интрига становится все более внятной. Заключается она в следующем: сможет Акунин победить жанр или, напротив, жанр одолеет его. Вне всяких сомнений, в этом поединке писателя с жанром Акунин лидирует. Причем лидирует с большим преимуществом. То есть не вписывается в постулируемый канон. Иными словами, «Проект» представляет не разные жанры, а разные ипостаси (точнее — изводы) беллетриста Акунина, разные грани его дарования или его богатые стилистические возможности. Акунинская романная схема достаточно мобильна, однако она все-таки остается схемой. Акунинское «существо» не изменяется, а лишь варьируется. Хотя если посмотреть с другой стороны, чего еще можно было бы ждать от писателя, не может же он перестать быть самим собой. На сей раз Акунин вроде бы честно придерживается требований «социальной фантастики». То есть он пишет фельетон о недавнем прошлом (почти о современности — действие романа начинается в 1980 году), используя при этом элементы фантастической поэтики. Суть же сюжета вот в чем. С обыкновенным рейсовым подмосковным автобусом неожиданно случается катастрофа. Он натыкается на некий световой столб неизвестного происхождения. В живых остаются два молодых человека: Роберт Дарновский и Сергей Дронов. Понятно, что фамилии эти из гнезда Фандориных-Дорнов — то есть, иначе говоря, герои «Фантастики» — двоюродные братья главных персонажей других акунинских романов фандоринского цикла. В результате катастрофы выжившие Дарновский и Дронов получают особые дары. Каждый — свой. Дарновский (ученик престижной советской школы) — способность читать чужие мысли. Дронов (типичный представитель люмпен-пролетариата) открывает в себе невероятные физические возможности. Две сюжетные линии (Дарновского и Дронова), сходящиеся в финале романа в одну, и определяют все повествование. Забавно же в данном случае следующее. Ни Дарновский, ни Дронов — ни один из них не может претендовать на полноту и чистоту фамилии Дорнов-Фандориных. Они не более чем эманации, ипостаси, составные части, тени, проекции фандоринско-дорновского эпоса. Они заранее неполноценны, ущербны. В одном есть сила интеллекта, в другом — физическая сила. Неудивительно, что и любовь у них в результате одна. И как разделить ее — непонятно. В финале романа они выступают как соперники в борьбе за руку и сердце некоей Марианны (Марии-Анны — то есть андрогина своего рода). Понятно, что такое соперничество по существу трагично и не плодотворно. Собственно говоря, этой неразрешимой трагедией роман и завершается. «Фантастика» превращается в притчу о неполноценном существовании. Человек, не вполне осознающий свой дар, не понимающий, как воспользоваться им, терпит поражение. Это непонимание и выступает как знак неполноценности, как препятствие, мешающее Дарновскому и Дронову стать Фандориным или Дорном. Короче говоря, притча у Акунина заслоняет и побеждает фантастику. Или — Акунин в очередной раз побеждает жанр. 

 

Длинней и подвижнее носа

01.03.2005

Автор: Варвара Смурова
Источник: Книжное обозрение

В зоомагазинах продают пакетики с названиями вроде «Набор для дрессировки номер 5». Внутри — бесформенные кусочки, когда-то бывшие частью коровы. Если собака выполняет команды, даете ей кусочек из набора для дрессировки. Она довольно быстро понимает, что если вы шуршите пакетиком, скоро ей достанется поесть. Выделяется слюна (читайте Павлова). Сериалы, ситкомы и книжные проекты работают примерно так же: издатели и продюсеры шуршат пакетиком — у меня уже выделяется слюна, и я тяну дрожащую лапу за новым томиком Акунина. Проекты вообще гораздо интереснее книг. Книга что, прочитаешь — и выкидывай, написал — и иди в дворники. А проект занимает хоть читателя, хоть писателя на много дней и рублей. Особенно проект такого талантливого человека, как Григорий Чхартишвили, добившегося общественного выделения слюны при одном упоминании имени Бориса Акунина. На белых томиках с фамилией Акунина, выходящих в разных издательствах, слово «проект» светит гордо, белой молнии подобный. Проект называется «Жанры» и являет собой «попытку создания инсектариума жанровой литературы». То есть коллекция не уникальных, но классических образцов, проткнутых булавкой и подписанных «Шпионский роман», «Детская книга», «Фантастический роман» и так далее, на сколько хватит букв. На самом деле акунинской булавкой здесь проткнута публика, и «Жанры» — попытка собрать коллекцию из тех читателей, которых не задела история Фандорина или Пелагеи. Что их зацепит? Женский роман? Кулинарная книга? Романы действительно не уникальные, а усредненные: в детском романе действует мальчик, в шпионском — шпион, в фантастике неохотно упоминаются пришельцы. Мальчик, Эраст Фандорин-младший, проваливается в прошлое и пытается спасти там Райское Яблоко. Шпион накануне Великой Отечественной войны бродит по Москве, а чекист Егорка Дорин пытается его обезвредить. Пришельцы наделяют двоих героев сверхъестественными способностями и следят за тем, как герои ими распоряжаются. Занимательно ровно настолько, чтобы не бросить после первых страниц и забыть после последней. Каждый роман — история кого-то из Фандоринских (фон Дорнских) потомков или условных однофамильцев. Правда, с этими Дориными и Дарницкими уже мало фана. Проект «Эраст Фандорин» был основан на детективно-историческом сюжете и жизни сыщика. Это любопытно, как любопытна любая человеческая жизнь. Проект «Жанры» основан на чистой стилистике и жизни литературы, а это скучно, как скучна любая искусственная конструкция. Стоит Акунину, который подробно и прекрасно воспроизводит стилистические особенности жанров, добраться до того места, где пора закруглять сюжет, как он недовольно морщится, говорит «отстаньте» и пишет «Продолжение следует». Ни в одной из трех книг нет нормального, законченного и логичного финала — вероятно, потому, что речь идет о проекте, а не о книгах. Чем дальше, тем больше проект под названием «Борис Акунин» напоминает историю Сирано де Бержерака. «А я бы о таком, заметьте, / О выдающемся предмете / Острот набрал бы целые тома, / Меняя жесты и тона...». Предмет, о котором острит Сирано, — его собственный нос. Акунин острит о том, что длиннее и подвижнее носа: о собственном имидже. Связка Акунин-Чхартишвили играет спектакль «Сирано де Бержерак» с яростным талантом: сначала Чхартишвили-Сирано писал для Кристиана-Акунина любовные письма из цикла о Фандорине (публика-Роксана ахала и обсуждала акунинские золотые кудри и его владение шпагой). Периодически Чхартишвили в интервью говорил что-нибудь вроде «А правда ведь, что плут красив безбожно», — но верил, что это все игра и что в конце концов публика разберется, кто здесь писатель. Потом история зашла слишком далеко, Акунин с публикой поженились, а Чхартишвили бегает теперь ему за пивом через вражеские кордоны. Если следовать сюжету «Сирано де Бержерака», Чхартишвили осталось одно: убить Акунина и прийти к публике через много лет, не получив какого-нибудь Букера, смертельно уставшим, больным. Попросить публику еще раз прочитать последний текст Акунина. Читать его вслух, вместе с публикой. Заметить слезы на ее глазах, слезы раскаяния и осознания. Сказать: «Он был поэтом, но поэм не создал!.. Но жизнь свою зато он прожил, как поэт!» Достать шпагу или что там достают писатели, создавшие удачных героев. Упасть, умереть. Выйти на поклон, вдыхая абсолютное счастье, и наблюдать, как публика беспомощно шевелит ножками, шуршит надкрыльями и неконтролируемо выделяет слюну. 

 

[Без названия]

21.03.2005

Автор: Михаил Визель
Источник: Time Out Москва

"Фантастика" — последний на сегодня роман нового аку-нинского проекта "Жанры". Фантастическое допущение здесь заключается в следующем. Два главных героя — десятиклассник элитной московской школы Роберт Дарновский и его ровесник, подмосковный пэтэушник Сергей Дронов, — чудом выжив в мае 1980 года при аварии автобуса, обнаруживают у себя сверхъестественные качества. Роберт-умение читать мысли, а Сергей-способность "ускоряться" (обычная минута проходит для него как для нас — пять). К 1991 году, когда разворачивается основное действие, герои успевают распорядиться "даром случайным" согласно своим наклонностям. Роберт делает стремительную карьеру советского международника (которая, правда, начинает "скукоживаться" вместе с СССР). Сергей сначала попадает в бандиты, но быстро становится выдающимся спринтером, потом двигает в земельный бизнес — благо у него есть и громкое имя, и связи, да и как "решать вопросы" он тоже не забыл. Так что он на подъеме: особняк, джип, все дела. К началу августовского путча оба героя вынуждены сообща вступить в схватку с КГБ. А дальше выясняется, что и путч, и перестройка, и даже международная разрядка — результат деятельности инопланетян, направленной на порабощение Земли под видом внедрения благ цивилизации. И героям предстоит решать, на чьей они стороне. "Фантастика" — первое из больших акунинских произведений, в котором нет ни одного потомка крестоносца Тео фон Дорна (принадлежность Дарновского к славному роду сомнительна и никак не оговаривается). Правда, у Акуни-на уже была книга без Фандорина помимо пелагиевской серии — сборник памфлетов "Сказки для идиотов". И вот с этими-то сатирико-фантастическими сказками родство "Фантастики" несомненно. Там, в частности, главный московский скульптор объявлялся инопланетным эмиссаром, застраивающим Москву уродливыми истуканами (на самом деле, конечно, принимающими антеннами) исключительно с благой целью -спасти Землю от приближающейся катастрофы. Но, разросшись до целого романа, остроумная шутка стала выглядеть чрезвычайно двусмысленно. Теория инопланетного заговора излагается вроде бы на полном серьезе, но — от лица кагэбэшника. Акунин намекает, что можно относиться к ней и как к паранойе спецслужб, думающих лишь об удержании власти. Точки над "i" так до конца и остаются не расставленными. Видимо, это входило в задачу автора: каждый, как и герои романа, должен расставить их сам. 

 

[Без названия]

20.04.2005

Автор: Лиза Новикова
Источник: Коммерсант

Еще одну «фантастику от “чайника”» — а как иначе назвать писателя, пробующего перебить хлеб Лукьяненко и прочих профессиональных фантастов? — представил Борис Акунин. В своем новом романе знаменитый детективщик возвращается в начало 1990-х и заявляет, что во всем, что у нас тут случилось, виноваты инопланетяне. Это они придумали перестройку и совершили дефолт. Ну и где же тут после этого "фантастика"? Горбачев — "зомбоид", а второй президент "Чубатый" — верный инопланетянам "полицай". А кто сомневался? В наше непосредственное настоящее писатель не пошел, но продолжение романа обещал. Право, настоящей фантастики гораздо больше в других произведениях этого автора. Взять хотя бы самые последние: в "Кладбищенских историях" счастливые супруги-долгожители скучают в идеальном будущем, в "Детской книге" дана жутковатая картина какого-то стерильного планетного бытия. А здесь — реальность, лишь чуть-чуть подкорректированная по лекалам вторичной советской фантастики. Инопланетяне вырисовываются лишь к концу романа, а до того автор увлечен своим излюбленным приемом — столкновением двух речевых стихий. Главные герои, интеллигент из английской спецшколы и простоватый пэтэушник с криминальным прошлым, воскрешают незабвенные 1980-е со всеми полагающимися "флэтами и сэйшенами", а также "зыконскими затыками и секельдявками". Именно тогда они чудом спаслись в дорожной аварии, а заодно получили волшебные дары. Один — умение читать чужие мысли, другой — удивительную силу и скорость. И, конечно, нашлись злые силы, желающие использовать этих умельцев, превратившихся один в номенклатурщика, другой в спортсмена-чемпиона. Сцена порученного спортсмену покушения на чубатого президента несколько смазана, но чрезвычайно выразительна. Плоское, как летающая тарелка, повествование Бориса Акунина обретает объемность лишь однажды — когда читающий мысли интеллигент понимает, что совершенно бестолково растратил свой случайный дар: "Ты мог проникнуть в тайны человеческого сознания... а вместо этого десять лет рылся в навозной куче, выклевывая оттуда жалкие крохи". В проекте "Жанры", в этом ГТО, который сам себе устроил Борис Акунин, роман "Фантастика" можно считать сданной нормой. Писатель вполне удовлетворил тех читателей, что соскучились по советской фантастике с либеральной подкладкой. 

 


Фантазии майора Пронина

27.05.2005

Автор: Андрей Дор
Источник: Новая газета, № 37

Среди коробейников и коробейниц, бродящих по вагонам наших электричек и предлагающих кто волшебные лезвия, а кто целебные мази, случилась и такая — как бы не надеясь на отклик, с неземной печалью в голосе и вселенской тоской во взоре, она почти вышептывала: "Кому сказки? Кому сказки?". Никто ее не остановил, не окликнул — таких, кто желал бы летать на ковре-самолете, сражаться со Змеем Горынычем и общаться с Василисой Премудрой, не нашлось ни в нашем вагоне, ни в соседнем (мы не поленились — проверили). Как же без сказок, растерялись мы, что мы без их прелестной событийности, живого волшебства, даже морали? Но вот доехали до вокзала, увидели бойко продающиеся книжки Б. Акунина из нового проекта и успокоились. Кажется, просто сама сказка несказанно изменилась — стала настойчиво авторской, многосерийной и, более того, проектной. Поначалу никакой фантастики: отвергнутый красавицей Региной прыщавый десятиклассник Роберт Дарновский и помыкаемый не просыхающим отчимом и местной шпаной учащийся техникума Сергей Дронов волею обстоятельств оказываются в автобусе, попавшем в смертельную аварию, и, в отличие от всех прочих, остаются живыми и даже невредимыми. Более того, в результате случившегося первый — Дарновский — обнаруживает в себе способность читать мысли всякого, с кем общается, а второй — Дронов — способен мгновенно и когда нужно, налившись невероятной силой, сшибить кого угодно одним мизинцем и промчать любое расстояние со скоростью сверхзвукового лайнера. Это почти фантастика, правда, не без нафталина, потому что с подобным "полетом писательской фантазии" мы не единожды встречались в своем советском детстве, зачитывая книжки тех из прозаиков, чьи имена уже и не вспомним. Впрочем, зачем вспоминать, коли Акунин, как и полагается литературному проектанту, в первую очередь использует то, что отработано, пройдено и почти забыто, отчего, несомненно, "будет мило" нашей памяти, а выходит, что и сердцу. Одно удовольствие читать про то, как новый Дарновский расстегивает лифчик самой Регинке и, сдавая экзамены в МИГМО, считывает нужные ответы с мыслей экзаменующего его патриотического пройдохи. Сплошная радость читать про то, как вечно забитый вчерашний Дронов подчиняет себе бандита районного масштаба Мюллера, а попав в нужные руки, становится чемпионом мира сразу по шести видам спорта... О, мои пионерские мечты, синяки, нажитые в дворовых побоищах, и "невидимые миру слезы"! Выходит, все это пережил-изведал еще и Акунин, нынешний чемпион по тиражам и рейтингам, обрушивающийся на нас книжками из проекта "Жанры", насаждаемый, подобно канувшим в Лету "секретарям от литературы" (ау, Марков-Сартаков-Маковский), и читаемый примерно так же, как вместе взятые Евтушенко, Вознесенский и Ахмадулина в пору "поэтическо-эстрадного бума". Вчера они, сегодня он, не считая Марининой и Донцовой, завтра... Завтра или очередной Б. Акунин, или — в худшем варианте — страшные Мигранты, в распоряжении которых "и зомбирование, и промывание мозгов, и искусственное генерирование любых ситуаций, хоть политических, хоть природных", или же — в варианте наилучшем — бесстрашные члены Клуба, стоящие на защите "величия нашей Родины и человеческой цивилизации". "Они, — говорит долгие годы выдававший себя за тестя Дарновского кагэбэшник вселенского масштаба Всеволод Игнатьевич, — знают про нас все, мы про них почти ничего. В последние годы Мигранты распоясались, причем плацдармом выбрали именно нашу страну... Наш Клуб оказался не на высоте, вовремя не разглядели, что на роль руководителя партии и государства подсунули "полицая". "Полицай" — это Горбачев, потом — Ельцин (в акунинском фантастическом проекте он "сознательный предатель человечества" и по совместительству Чубатый). Помимо Мигрантов и "зомбоидов-полицаев" в фантастическом проекте Акунина действуют еще и "мутные" или "мутанты" — "люди, которые по той или иной причине попали в поле зрения мигрантов", и те коварно "расставляют их в самых разных местах, чтобы активизировать для своих целей". Для начала они экспериментируют над избранными — "подвергают обработке" и наделяют "разного рода необычными способностями", дабы через них оккупировать Страну Советов, а затем и всю планету Земля. Дарновский, Дронов и горячо любимая ими абсолютно немая, но, несомненно, мыслящая Марианна Долина — из них. Но и это еще не фантастика. Скорее политический памфлет левого толка, в котором отзвуки уже иной, некогда читанной нами литературы, пройденной в пору комсомольской юности и оттого тоже почти "милой" (здесь кажут свои рога и копыта то кожевниковский "Щит и меч", то, в прохановской транскрипции, "Протоколы сионских мудрецов")... Может быть, вся фантастичность акунинского романа в той линии, что выстроена через Марианну? Однако, судя по всему, она скорее из "дамского романа", нежели из толстовской "Аэлиты": "чудесные волосы медового цвета", "глаза распахнуты, рот приоткрыт, язычок сосредоточенно проводит по губам", "сидит в кресле, смотрит на огонь, и отсветы делают ее лицо полупрозрачным"... Что касается того финта, который выкидывает акунинский проект на своей третьей сотне страниц, то он вынуждает нас схватиться за голову. Ни линия бытовая, которую лихо, на живую нитку, кроил нынешний чемпион по тиражам (Страна Советов, рванувшаяся к свободе и угодившая в очередную голодуху, "засевший" в Белом доме Чубатый и "парализованные" Мигрантами члены ГЧКП), ни тем более линия романтическая (почти гансхристианоандерсеновская Марианна, за которую готовы сойтись в кулачном бою два русских богатыря) никак не готовили нас к тому, что жена Дарновского, с которой он прожил восемь лет, на самом деле "сотрудница, выполнявшая долгосрочное задание" (и потому уже не лейтенант, как было в начале их брака, а капитан), что теща его — "тоже наша сотрудница, майор запаса", что тесть... Впрочем, о нем мы уже говорили. Может быть, вся фантастичность акунинского проекта в том и заключается, что, пытаясь мчать без руля и без ветрил по вечным ухабам той приключенческой литературы, которую мы прежде получали в разноцветных томиках "Библиотеки приключений" (ау, Саббаттини с его головорезами), он оказывается на пятачке, что вдоль и поперек исхожен главным героем "Библиотечки чекиста" — вечным и верным майором Прониным, и в вынужденной попытке с ним побрататься ("Ты понадобишься Родине... Главная война у нас... впереди. Боев будет много"...) становится пародией на все сразу? На грешащую различного рода сюжетными натяжками приключенческую повесть "для детей и юношества", на былую, впадающую в журнализм, но крепко держащуюся за свою амбивалентность "прозу сорокалетних" и на — не без идеологического прицела — советский фантастический роман. Выходит, один из главных сказочников нашего времени, Б. Акунин, может быть абсолютно свободным от некогда близкого ему культуролога и переводчика лучшей японской прозы Георгия Чхартишвили, но при этом бесконечно зависимым от тех "сказок", которые читались им в пионерском детстве и в пору комсомольской юности. Выходит, выскребая себя до донышка игрой в проекты и литературные жанры, исчерпав ради них некогда наработанный в библиотеках интеллект, мы остаемся у того, с чего не по своей воле начинали — у разбитого корыта былой идеологии и при той отроческой бите, которая сделает нас равными дворовой шпане. 

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: