Мемуары

Год издания: 2015,2014,2003

Кол-во страниц: 512

Переплёт: твердый

ISBN: 978-8159-1370-7,978-8159-1260-1,5-8159-0408-2

Серия : Биографии и мемуары

Жанр: Воспоминания

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 350Р

Великая княгиня Мария Павловна (1890—1958) — дочь греческой принцессы Александры и великого князя Павла Александровича — младшего сына Александра II, двоюродная сестра последнего российского императора. Воспитывалась с братом Дмитрием в семье московского генерал-губернатора вел. князя Сергея Александровича и его жены вел. княгини Елизаветы Федоровны. Брат Марии Павловны — Дмитрий Павлович — был одним из убийц Распутина. Сама она побывала и шведской герцогиней, и главой дома мод «Китмир» в Париже, и фотографом, и художником, после бегства из большевистской России жила в Лондоне, в Париже, в Америке, в Аргентине, умерла в 1958 году.

В эмиграции написала две мемуарные книги — «В России» и «В изгнании» (обе они и составляют эту книгу), которые вызвали неоднозначное отношение и много толков в среде русской эмиграции. Едва ли найдется много особ королевской крови, которые, будучи выброшены в суровую повседневную жизнь, всякий раз придумывают какой-нибудь нетрадиционный выход, — несгибаемость и находчивость Марии Павловны поистине уникальны.

Впервые по-русски
печатается полный перевод двух книг:

EDUCATION OF A PRINCESS, A MEMOIR
by Marie, Grand Duchess of Russia
Blue Ribbon Book
New York
1931

и

A PRINCESS IN EXILE
by Marie, Grand Duchess of Russia
The Viking Press
New York
1931

перевод
Л.Бурмистровой, И.Захарова, 
И.Кастальской, В.Харитонова

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

КНИГА ПЕРВАЯ. В РОССИИ

Вступление. Пройденный путь 7

Часть первая. Самодержавие 11
Первые шесть лет 11
Ильинское 17
Дисциплина 30
Изгнание 42
Москва 49
1905 год 54
Убийство 59
Дебют 69
Помолвка 81
Замужество 90
Часть вторая. Пробуждение 104
Швеция 104
Дубовый холм 116
Восток 125
Расторжение брака 130
Война 139
Власть 162
Друзья 173
Смерть 184
Распад 190
Передышка 199
Уединение 208
Сомнительное устранение 213
Ссылка 224
Часть третья. Бегство 243
Переворот 243
Укрытие 256
Любовь 269
Керенский 275
Хаос 279
Бойня 296
Побег 303
Последний привет 318

КНИГА ВТОРАЯ. В ИЗГНАНИИ

Вступление 327

Часть первая. Жизнь во сне 330
Прибежище в Румынии 330
Весточка от Дмитрия 336
Королевские заботы 342
Два удара грома 347
Парижские воспоминания 354
Париж прежде и потом 363
Вместе в Лондоне 366
Драгоценности и обстоятельства жизни 372
Домашнее хозяйство 377
Императорская фамилия в изгнании 384
«Враги народа» 389
Изгнаннические думы 401
Мать и сын 412
Часть вторая. «Китмир» и другие начинания 420
Рождение «Китмира» 420
Шанель на демонстрации 426
Будни 434
Искусство бизнеса 443
Биарриц 448
Домашний кризис 458
Часть третья. Новый день 466
Старая Россия и новые русские 466
Свадьба в семье 473
Загородная идиллия 482
Чему учит изгнание 487
В Америку 495

Почитать Развернуть Свернуть

КНИГА ПЕРВАЯ

В России

ВСТУПЛЕНИЕ
ПРОЙДЕННЫЙ ПУТЬ


Я родилась в 1890 году, и позади уже много прожитых лет. Самые ранние воспоминания о том, что меня окружало, столь отдалены, так несходны с миром интенсивного уличного движения и светящихся небоскребов за окнами, что напоминают скорее времена Средневековья.
Когда мысли возвращаются к моему далекому прошлому, я убеждаюсь, что календари — вещь условная, само по себе время ничего не значит, а события моего детства скорее похожи на волшебную сказку.
Рассказывали, что мое первое появление на публике происходило в золоченой карете, которую везли три пары белых коней. Карету сопровождали конные гусары в красных доломанах. Так я была доставлена в Зимний дворец для крещения. Меня нарекли Марией — как бабушку, супругу императора Александра II, и как мою тетю и крестную мать, супругу Александра III, в конце царствования которого я родилась.
Судьба, предназначившая мне столь необычное и величественное окружение, лишила меня вместе с тем нормального воспитания. Будучи ребенком, я не испытала радости жизни в настоящей семье, а оттого никогда не была способна понять значения и истинную ценность своего дома. За мной ухаживали, меня растили чужие люди, и даже если бы у меня были живы и мать, и отец, совместно ведущие свое хозяйство, это бы ничего не изменило: меня воспитывали в строгом соответствии со стандартами и правилами, которые существовали почти во всех дворах европейских монархов в конце девятнадцатого столетия.
Воспитанию как таковому придавалось мало значения: главным, по мнению моих наставников, было обучение началам православной веры и внушение норм нравственности. Все долгие, вяло текущие годы детства я провела — не столь фигурально, сколь буквально — в четырех стенах многочисленных дворцов. Меня преднамеренно держали в неведении относительно высокого положения, принадлежащего мне по рождению. В противовес тому великолепию и роскоши, которые меня окружали, со мной обращались достаточно просто.
Такая же простота требовалась от меня в отношениях с другими людьми, особенно низшими по положению. Меня учили кротости и скромности как христианским добродетелям, порядку, дисциплине и самообладанию как гражданским навыкам. От меня требовали смиренной покорности. Я была лишена всякой свободы действий, любое проявление воли или личной инициативы сразу же подавлялось. Это, несомненно, делалось для того, чтобы не допускать впредь чрезмерной независимости, которой в прошлом обладали члены царской семьи, что, как оказалось, таило много опасностей. Вместе с тем это отражало консервативные тенденции эпохи. Мне внушали понятия о долге, но никогда не говорили, как лучше выполнять обязанности, которые со временем окажутся на меня возложенными.
Об изъянах подобного воспитания и его пагубных последствиях, сказавшихся не только на мне, но и на других, облеченных высокой властью, еще не раз будет идти речь по ходу повествования. Мы в России могли бы использовать свое огромное влияние. Однако получилось так, что воспитание, которое нам давали, атрофировало наши наклонности, сужало кругозор. Я рано узнала пределы мне дозволенного и невыгоды своего положения, но пребывала в полном неведении относительно огромных возможностей, которые оно мне предоставляло, чтобы служить отечеству.
О моем образовании не заботились и давали мне весьма поверхностные знания. Меня часто перевозили с места на место, а потому учителя и наставники постоянно сменялись. И замена эта большей частью происходила не к лучшему; за редким исключением они были неинтересными личностями и излагали свои предметы тенденциозно и догматично.
Ребенок обучается в процессе общения с другими людьми, а у меня таких контактов было мало. Не было даже библиотеки, где я могла бы забраться с книгой в удобное кресло. Книжные шкафы всегда запирались, или же книги содержали одни статистические данные, и к ним никто даже не прикасался.
Воздействие обстоятельств обрекало членов императорской фамилии на некую обособленность, и, хотя их постоянно окружали люди, строй жизни семьи был чрезвычайно замкнут. Мне очень недоставало душевного общения, но никого это не заботило. Часы, когда у меня не было каких-либо занятий, я проводила в одиночестве. К тому времени, когда меня вытолкнули во взрослую жизнь, я скорее была подготовлена для монастыря, чем для плавания по житейскому морю, и, чтобы избавиться от комплекса неполноценности, мне порой приходилось затрачивать много усилий.
Но, несмотря на все отрицательные стороны моего воспитания и обучения, обстановка, в которой я росла, была удивительной и чарующей. Она была далека от условий современной жизни, старомодна и сужена определенными рамками, но во всех своих частностях пронизана патриархальным духом, что располагало к себе и глубоко волновало.
Замкнутость дворцовой среды, ограниченность круга общения усиливали интерес к внешнему миру. Какой-то странный инстинкт подсказывал мне с детства, что жизнь, которую все мы ведем, принципы ее устройства расходятся с реальной действительностью, и долго так продолжаться не может. Я чувствовала, что все вокруг нас охвачено брожением, вызревают силы и тенденции, о которых мы даже не ведаем.
Несмотря на кажущуюся стабильность нашего положения я все же подозревала неладное. Помню, как примерно за год до начала русско-японской войны я сидела на полу детской и пыталась застегнуть свои башмачки. Ведь в случае революции мне пришлось бы самой о себе заботиться.
С того времени и на протяжении многих лет я подсознательно готовилась к тому, что что-то должно случиться, но когда это произошло, оказалась совершенно неподготовленной.
А надо было самой справляться с ситуацией. Пришлось совершенно заново строить свою жизнь, но не осталось ничего, что могло бы служить тому фундаментом. Теперь, когда я лишилась преимуществ высокого положения, все стало зависеть от личных усилий, необходимо было действовать самостоятельно, чтобы никто не смог отнять у меня того, чем я располагала.
Когда у меня кончились деньги, я поступила на работу. Это привело меня к занятию бизнесом, за который я энергично взялась, не обладая никаким опытом. Но я страстно желала учиться, и те многие разочарования, которые довелось испытать, не загасили мой порыв. Кругозор необычайно расширился. У меня стал вырабатываться свой взгляд на окружающее.
Мои любознательность и интерес к жизни во всех ее проявлениях в конечном счете были вознаграждены сверх всяких ожиданий.
Здесь, в Америке, я продолжаю пополнять свои знания. Я сожалею о всем том, что для меня потеряно, но испытания и беды дали мне великий урок. Благодаря им я достигла того, к чему стремилась.
Однако есть нечто, что сохранилось во мне из прошлого и что я ценю превыше всего на свете. Это любовь к родине. Это глубокое чувство привила мне моя семья. В своих великих деяниях и даже в своих ошибках все поколения Романовых ставили интересы и славу России выше каких бы то ни было личных выгод. Россия была частью их души и плоти. Ради нее они всегда были готовы всем пожертвовать, и они доказали это своей жизнью. Я молюсь, чтобы их сила духа поддерживала меня до конца моих дней.

Нью-Йорк, 1930 год.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
САМОДЕРЖАВИЕ


Первые шесть лет

Матери своей я не помню. Она умерла, родив моего брата Дмитрия, когда мне было полтора года. Она была греческой принцессой Александрой, дочерью короля Греции Георга и королевы Ольги, русской великой княгини Ольги Константиновны.
В 1889 году, когда матери едва исполнилось восемнадцать лет, ее выдали замуж за великого князя Павла Александровича. Их брак был счастливым, но недолгим. В конце третьего года совместной жизни мои родители гостили в Ильинском, имении великого князя Сергея Александровича, брата отца. Здесь мать, которая была тогда на седьмом месяце беременности, внезапно плохо себя почувст¬вовала.
Все произошло так неожиданно, что не успели вовремя привезти врачей, которые могли бы оказать ей помощь. При ней находилась лишь деревенская повивальная бабка. Когда врачи наконец прибыли, мать была уже в коме, из которой так и не вышла. В таком состоянии она пребывала шесть дней, потом родила ребенка и умерла.
Ее уход из жизни в двадцатилетнем возрасте потряс семью и опечалил многих в России. Со всей округи стекались крестьяне, они несли на плечах ее гроб до железнодорожной станции, а это около двенадцати километров. То была траурная процессия, но она скорее походила на встречу юной новобрачной: на всем пути ее следования было множество цветов.
Мать любили все, кто ее знал. Судя по оставшимся фотографиям, она была красива, с мелкими и тонкими чертами лица, мягким, почти детским контуром головы; у нее были большие и немного печальные глаза, а весь облик выражал душевную доброту и обаяние.
Брат родился таким маленьким и слабым, что все думали, что он не выживет. Когда он появился на свет, никому до него не было дела, поскольку в доме царил переполох, и все были глубоко опечалены безнадежным состоянием молодой великой княгини. Моя старая английская няня рассказала мне, что она случайно обнаружила запеленутого младенца на стуле среди шерстяных одеял, когда прибежала узнать новости о моей матери. И только когда мать скончалась, Дмитрию начали уделять внимание.
В то время инкубаторы для недоношенных младенцев были редкостью, а потому новорожденного укутали ватой и положили в колыбель, согреваемую бутылками с горячей водой. Дядя Сергей лично купал его, как рекомендовали врачи, и ребенок набирался сил и прибавлял в весе.
Его и меня оставили в Ильинском на несколько месяцев, чтобы малыш достаточно окреп для путешествия, а затем мы вернулись в свой дом в Петербурге, где нас ждал отец.
Конечно же, все это произошло до того, как я стала что-нибудь понимать, и мне о том рассказывали другие люди. Я точно знаю, что первое мое воспоминание относится ко времени, когда мне было четыре года: я стою на сиденье черного кожаного кресла, и меня фотографируют. Помню, как накрахмаленные складки белого платьица царапали мне руки и как скрипел шелковый пояс. Моя голова была вровень со спинкой кресла, на которое поместил меня фотограф, а под ногами, обутыми в туфельки с шелковыми помпонами, лежала шкура леопарда.
Мы жили с отцом в Петербурге в одном из дворцов на Неве. Дворец был огромным, прямоугольной формы, неопределенного архитектурного стиля; ансамбль зданий и флигелей образовывал просторный внутренний двор. Из окон фасада второго этажа открывался прекрасный вид на Неву, широкую реку, по которой летом плавало много судов.
Я и Дмитрий вместе с нянями и служанками занимали третий этаж. Детские апартаменты, территория нашего детства, были полностью изолированы от остальной части дворца. Это был наш собственный маленький мир, где правила английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув.
Нэнни Фрай и Лиззи Гроув перенесли в Россию все обычаи родной страны; они управляли детской согласно своим представлениям и правилам и обладали полной властью не только над братом и мной, но и над многочисленными русскими горничными, слугами и помощницами.
До шести лет я не говорила по-русски. Наше непосредственное окружение и все родственники разговаривали с нами на английском языке.
Два раза в день отец приходил повидаться с нами. Он глубоко и нежно любил нас, и мы это знали, но он никогда не расточал нам ласки, обнимал только когда приходил поздороваться утром или желал доброй ночи.
Я обожала его. Я радовалась каждой возможности побыть с ним рядом, и если по какой-либо причине день проходил без встречи с ним, я очень переживала.
В то время он командовал императорской конной гвардией. Я чаще всего вспоминаю его в форме этого полка. То была великолепная форма — вся белая с золотыми галунами. Позолоченная каска была увенчана двуглавым орлом.
Отец был высоким, широкоплечим. Голова небольшая, округлый лоб слегка сдавлен к вискам. При таком росте ступни у него были маленькими, а таких красивых, изящных рук я никогда больше ни у кого не видела.
Ему было присуще необычайное обаяние. Каждое слово, движение, жест несли отпечаток индивидуальности. Он вызывал к себе расположение всех, с кем доводилось общаться, и так было всегда; с возрастом он не утратил своей элегантности, жизнерадостности и мягкосердечия.
У него было необыкновенное чувство юмора, он любил веселые розыгрыши, был мастер на всякие выдумки. Однажды на Пасху он незаметно подсунул под нашего кролика куриное яйцо и уверил нас, что тот несет яйца.
Самым радостным праздником для всех нас было Рождество. За несколько дней до него привозили и устанавливали елку. Затем двери большого зала закрывались, вокруг шли таинственные приготовления, о которых можно было лишь догадываться, и тогда, только раз в году, пропадал устоявшийся в доме покой, уступая место волнующему и радостному оживлению.
В сочельник мы приходили в такое возбужденное состояние, что няням приходилось не спускать с нас глаз, поскольку мы с Дмитрием то и дело пытались украдкой подглядеть, что происходит за закрытыми дверями. Чтобы успокоить, нас увозили на прогулку, но рождественские огни и украшения, веселый праздничный настрой толпы на улицах, по которым следовал наш экипаж, только больше возбуждали нас.
Наконец наступал долгожданный момент. Когда мы были одеты, за нами приходил отец. Он подводил нас к закрытым дверям зала и делал знак. Свет в зале выключали, двери распахивались. Перед нашими восхищенными глазами в громадном темном зале появлялась волшебная елка с горящими свечами. Сердца замирали, и мы с трепетом входили вслед за отцом. Он снова делал знак, темнота исчезала; вдоль стен появлялись столы, покрытые белыми скатертями, а на них — подарки.
Сам вид этих столов, одолевавшее поначалу смущение, восторженное стремление разглядеть все сразу — ни одна из испытанных в жизни радостей не могла сравниться с той.
Нам разрешали тихонечко подойти к столам, и мы жадно, восхищенно рассматривали свои сокровища, а потом наступал черед других получать подарки. Те, кто жил в доме отца — адъютанты, камергер с женой, наши няни, дворцовые служители, — все они подходили за своими рождественскими подарками, разложенными на отдельных столах и надписанными.
У отца был свой стол для подарков, а на нем — самая причудливая, какую только можно вообразить, коллекция подношений в знак любви. Месяцами Дмитрий и я занимались рукоделием, создавая с огромным старанием лишенные всякого изящества подушечки, перочистки, вырезанные салфетки и обложки для книг ему в подарок.
Когда мы стали немного постарше, он попросил нас, ради своей же пользы, отказаться от рукоделия; мы откладывали деньги и с волнением покупали в магазинах другие, такие же ненужные и некрасивые вещи, которые из уважения не выбрасывали, а потому они, бесполезные и уродливые, год за годом копились в темноте гардеробных.
Но вот свечи на елке проживали свою короткую жизнь, наступало время для устраиваемого отцом фейерверка, в котором мы всегда участвовали с большой охотой и удовольствием. Однажды он взорвал шутиху так близко от меня, что загорелось мое платье. Пламя быстро потушили, но я ужасно перепугалась.
Вечером, усталые от переполненного впечатлениями дня, но совершенно счастливые, мы ложились спать, укладывая с собой полученные в подарок игрушки. Одно только огорчало меня. Каждый сочельник после елки отец отправлял нас проводить оставшиеся праздничные дни с дядей Сергеем и тетей Эллой в Москве. От его отсутствия на душе становилось пусто, и эту пустоту не могли заполнить даже самые красивые подарки.
К нам допускали очень немногих. Когда собирались гости, нам не разрешалось спускаться вниз. Время от времени члены царской семьи приходили ненадолго в детскую навестить нас. Они смотрели, как мы играли, обменивались репликами с Нэнни Фрай и вскоре уходили. Иногда к нам заходили некоторые адъютанты отца, особенно часто бывал барон Шиллинг, его мы особенно любили. Хорошо помню, что, когда он совсем молодым умер от скоротечной чахотки, я остро ощутила чувство смятения и утраты: первый раз я осознанно столкнулась со смертью, пугающим и таинственным уходом человека из жизни.
Однажды, когда мы пили молоко с булочками, отец, который никогда прежде не приходил к нам в такое время, вошел в детскую в сопровождении светлобородого великана. Я смотрела на него, раскрыв рот. Нам велели пожелать ему спокойной ночи, а потом объяснили, что то был дядя Саша (старший брат моего отца), император Александр III. Тогда я видела его в первый и последний раз. Некоторое время спустя, когда няни одевали нас в красные плюшевые пальто, чтобы вести на прогулку, кто-то пришел и сказал Нэнни Фрай, что неподобает нас так одевать. Позже мы узнали, что это потому, что Александр III умер.

2

Весной 1896 года отец повез нас в Москву, куда со всей Европы собрались члены императорской фамилии на коронацию моего двоюродного брата Николая II. Хотя я была маленькой, мне только что исполнилось шесть лет, я прекрасно помню некоторые из событий того времени. Меня и Дмитрия сначала отвезли в Ильинское, подмосковное имение дяди Сергея. Потом отец решил, что я уже достаточно большая и могу присутствовать на коронационной церемонии, поскольку жаль лишать меня зрелища, которое сохранится в памяти на всю жизнь; как оказалось, оно стало последним такого рода в нашей истории.
Тогда меня с Нэнни Фрай отправили в Москву, и я провела несколько дней в доме генерал-губернатора у дяди Сергея.
В день коронации меня отвезли в Кремль. Из окна я видела, как парадная процессия вышла из Успенского собора и пересекла внутренний двор. Рядом со мной на руках своей няни великая княжна Ольга, старшая дочь императора, щурилась, наблюдая за происходящим. Она была только на несколько месяцев меня старше и на удивление уродлива, со слишком большой головой на маленьком теле.
Я очень отчетливо помню, как император и две императрицы, его мать и его жена, вышли из собора; Мария Федоровна и Александра Федоровна шествовали под роскошными балдахинами, украшенными страусовыми перьями, их несли придворные сановники. Это было восхитительно. За императором шел дядя Сергей, а за молодой императрицей — мой отец!
Многочисленные монархи и иностранные принцы, представлявшие свои страны или соединенные узами брака с нашей семьей, прибыли на коронацию; дворцы Москвы были заполнены родственниками. Дядя Сергей несколько раз брал меня с собой, когда наносил визиты.
Один из таких визитов я помню особенно хорошо, поскольку там отличилась. Это было во время вечернего чаепития, устроенного моей бабушкой, греческой королевой Ольгой. Она налила мне в чашку совсем немного чая, а потом наполнила ее до краев горячим молоком, покрытым пенкой. В том возрасте я терпеть не могла горячего молока. Бабушка, заметив, что я не притрагиваюсь к такому «чаю», поинтересовалась, почему я не пью. Я объяснила. Тогда она взяла чашку и попыталась заставить меня выпить. Я оттолкнула чашку, молоко выплеснулось ей на платье, на меня саму и на скатерть. Дядя Сергей рассердился. Все рассмеялись, даже бабушка, а мне было стыдно и досадно, я чувствовала себя униженной.
Через несколько дней я вернулась в Ильинское, где находились Дмитрий и мой дядя, греческий принц Кристофер, который был старше меня только на два года. После окончания церемоний коронации сюда же приехали новые император и императрица, чтобы погостить у моих дяди и тети. Их сопровождали самые близкие родственники.
Нам, детям, в Ильинском уже места не было, и на неделю нас отправили в Усово, другое дядино имение неподалеку.
Празднества по случаю восшествия на престол молодых императора и императрицы были великолепно подготовлены. Однако все омрачило трагическое происшествие на Ходынском поле, куда собрался народ в ожидании раздачи гостинцев. Людей туда стеклось больше, чем ожидали, и плохо организованные полицейские не смогли поддержать порядок. Произошла неописуемая давка. Из-за паники были затоптаны и задавлены тысячи человек.
В дворцовых кругах о бедствии предпочитали не распространяться, но, помнится, отмечали, что царская чета и другие гости, проведшие неделю после коронации в Ильинском, были расстроены и не могли избавиться от дурного предчувствия. Все, хотя о том не говорилось вслух, считали эту катастрофу зловещим предзнаменованием в самом начале нового правления.


Ильинское

Гости уехали. Мы снова перебрались в Ильинское, где сельская жизнь текла буднично и размеренно. Я и Дмитрий проводили здесь каждое лето у дяди Сергея и тети Эллы.
У них никогда не было своих детей. Их внешне хорошие отношения отличались некоторой напряженностью: тетя с привычным спокойствием относилась к тому, что решения по всем вопросам — большим и малым — выносит муж. Оба они были гордые и застенчивые, редко открыто проявляли свои чувства, избегали откровенности.
Обратившись перед замужеством в православную веру, тетя с каждым годом становилась все набожней, строго следовала церковным предписаниям. Несмотря на то, что он тоже был человеком верующим и всегда соблюдал все православные обряды, дядя Сергей с тревогой наблюдал, как она все глубже и глубже погружается в религию.
Он обращался с ней так, словно она была ребенком. Я думаю, ее задевало подобное отношение, она чувствовала себя непонятой, а потому замкнулась в себе и искала утешения в вере. Казалось, что дядя и она не были по-настоящему близки. Большей частью они встречались только за столом и днем избегали оставаться наедине. Тем не менее до последнего дня совместной жизни они спали в одной большой постели.
Мой дядя, великий князь Сергей Александрович, был удивительным, но непонятным для меня человеком. Четвертый сын императора Александра II, он был в 1891 году назначен своим братом, Александром III, генерал-губернатором Москвы и продолжал оставаться на этом посту при новом императоре. Он занимал высокое положение, обладал большой властью и очень ответственно относился к своим обязанностям. Даже живя за городом, он постоянно принимал курьеров из Москвы и давал аудиенции.
С детских лет дядя Сергей и мой отец очень дружили, дядя был глубоко привязан к моей матери. Он воспринял как тяжелую утрату ее раннюю кончину, как я уже упоминала, в Ильинском и был безутешен. Он приказал оставить нетронутыми комнаты, в которых она провела свои последние часы, чтобы в них все было точно так, как когда она умерла. Он запер их и сам хранил от них ключи, не позволяя никому туда входить.
Он был высоким, как мой отец, таким же широкоплечим и худощавым. Он носил маленькую, аккуратно подстриженную бородку. Его густые волосы были подстрижены ежиком. В своей обычной позе он стоял прямо, с поднятой головой, выпятив грудь, прижав локти к бокам, и пальцами вертел кольцо с драгоценными камнями, которое обычно надевал на мизинец.
Когда он был раздражен или не в духе, губы его сжимались в прямую линию, а глаза становились жесткими и колючими. Все считали его, и не без основания, холодным и строгим человеком, но по отношению ко мне и Дмитрию он проявлял почти женскую нежность. Несмотря на это, он требовал от нас, как и от всех проживающих в доме и от своих приближенных, беспрекословного повиновения. Он лично вел финансовые дела, занимался всеми проблемами, связанными с домом и хозяйством, устанавливал распорядок нашей повседневной жизни, и всякое его решение требовало неукоснительного выполнения. Сосредоточенный на себе, испытывающий неуверенность, он не был внутренне свободен, контролировал свои чувства и действовал согласно строгим правилам и монархическим убеждениям. Те немногие, кто его хорошо знал, были глубоко ему преданы, но даже близкие друзья побаивались его, и мы с Дмитрием тоже.
По-своему он очень любил нас. Ему нравилось проводить с нами время, и он не жалел его для нас. Но он всегда нас ревновал. Если бы он только знал, как мы обожали отца, он бы этого не перенес.
Тетя Элла — великая княгиня Елизавета Федоровна — была старшей сестрой императрицы Александры Федоровны и одной из самых красивых женщин, каких я когда-либо видела в жизни. Она была высокой и хрупкой блондинкой с очень правильными и тонкими чертами лица. У нее были серо-голубые глаза, на одном из которых было коричневое пятнышко, и это производило необычайный эффект.
Даже живя за городом, тетя много времени и внимания уделяла своему внешнему виду. Она сама разрабатывала фасоны большинства своих нарядов, делая эскизы и раскрашивая их акварельными красками, и они замечательно смотрелись на ней, подчеркивая ее индивидуальность. Дядя, у которого была страсть к драгоценным камням, дарил ей много украшений, и она всегда могла выбрать то, что сочеталось бы с ее одеждой.
Детство мы, по сути, провели рядом с дядей: тетя Элла не проявляла никакого интереса ни к нам, ни к тому, что нас касалось. Казалось, ее раздражает наше присутствие в доме и то, что дядя к нам так привязан. Порой она говорила вещи, которые задевали меня.
Я вспоминаю один такой случай, когда она, одетая для загородной прогулки, показалась мне особенно красивой. На ней было обычное платье из белого муслина, но она сделала новую прическу — распущенные волосы были стянуты на шее шелковым черным бантом — и выглядело это изумительно. Я воскликнула: «Ах, тетя, вы прямо как с картинки из сказки!» Она повернулась к моей няне и сказала раздраженно: «Фрай, вам следует научить ее сдерживаться». И удалилась.
Из переодевания к обеду она устраивала настоящую церемонию, которая требовала много времени. Призывались камеристки, горничные и гофмейстерина. Батистовое белье с кружевами уже лежало наготове в корзине с розовой атласной подкладкой. Ванна была наполнена горячей водой, пахнущей вербеной. В ней плавали лепестки роз.
Готовых косметических средств в России в то время почти не было. Думаю, что тетя никогда в жизни не видела румян и очень редко пользовалась пудрой. Искусство пользования косметикой было неведомо русским дамам в ту пору, даже великим княгиням. Тетя Элла сама готовила лосьон для лица, смешивая огуречный сок и сметану. Она не позволяла летнему солнцу касаться кожи и всегда выходила на улицу в шляпе с вуалью и шелковым зонтиком с зеленой подкладкой.
После того как камеристки и горничные снимали верхнюю одежду, в которой она была днем, тетя запиралась в туалетной комнате одна. Отобранные чулки, обувь, нижние юбки и все другие предметы одежды согласно сезону были аккуратно разложены, и возле них ожидали служанки. Из соседней комнаты доносился плеск воды. Приняв ванну, тетя надевала корсет и открывала дверь. Тогда проворно подходили горничные, причем каждая занималась своим делом.
Когда процесс одевания был завершен, тетя внимательно оглядывала себя — обычно с удовлетворением — в трехстворчатом зеркале, установленном так, чтобы она видела себя со всех сторон. Последние поправки она делала собственноручно. Если наряд не удовлетворял ее по какой-либо причине, она снимала его и требовала другой, который примеряла с тем же вниманием и терпением.
Одна из горничных делала ей прическу. Ногтями тетя занималась сама. Они у нее были удивительной формы, очень плоские и тонкие, далеко выступающие над кончиками пальцев.
Когда маникюр был сделан, вечернее платье надето, наступала моя очередь участвовать в ритуале. Тетя говорила мне, какие драгоценности она собирается надеть, и я шла к застекленным шкафчикам, похожим на витрины в ювелирном магазине, и приносила то, что она выбрала.
Вскоре мой дядя, человек крайне пунктуальный, стучал в дверь и сообщал, что обед готов. Оба они целовали меня и уходили, а нас с Дмитрием кормили ужином рано и отправляли спать.
Помню, как-то раз, когда я еще была маленькой, я увидела тетю в парадном платье — величественную, с длинным парчовым шлейфом, сверкающую драгоценностями и ослепительно красивую. Онемев от восторга, я подошла на цыпочках и поцеловала ее сзади в шею, ниже изумительного сапфирного ожерелья. Она ничего не сказала, но я видела ее глаза, и от этого холодного, строгого взгляда мне стало не по себе.
Только однажды, в раннем возрасте я случайно узнала, что она бывает иной, непохожей на себя обычную. Заболев в Ильинском дифтеритом, я лежала в жару, и надежд на улучшение не было. Я погрузилась в странный мир фантазий, отвлекавший меня от страданий и похожий на удивительную книгу сказок. Перед глазами возникали яркие, прелестные видения, и мой дремлющий мозг пытался на них сосредоточиться. Трещины и пятна на потолке, если в них долго вглядываться, превращались в разнообразные картины на мягком сером фоне. То это был замок с башнями и подъемными мостами над рвами с водой, кавалькада въезжала в ворота, я видела рыцарей с соколами на запястьях и амазонок в длинных платьях, их шлейфы волочились по земле. Потом это становилось озером, по которому плавали ладьи. Я видела очертания островов с высокими деревьями и проплывающие по небу облака. Однажды мне представилась высокая ограда, а за ней — великолепный дворец и прекрасные цветники. На ткани занавесок также возникали волшебные картины.
Все, что я видела, было так увлекательно и красиво, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Но как только кто-нибудь подходил ко мне, видения исчезали. Приятные грезы сменялись моментами просветления, полного страдания и печали. Ночами я спала мало и плохо. Голова была тяжелой, горло стягивало, а в ушах стоял гул, как от полчищ невидимых мух. Сбоку, в комнате для игр горел ночник, и время от времени белая тень приближалась к моей постели.
Однажды, заслышав звук шагов, я взглянула из-под ресниц и увидела склонившуюся надо мной тетю. Выражение ее лица изумило меня, она смотрела на меня с любопытством и тревогой. Она была такой размягченной, естественной. Мне стало неловко, словно я подглядела что-то недозволенное.
Я пошевелилась. Ее лицо тут же приобрело прежнее выражение. И прошли годы, прежде чем мне снова довелось увидеть ее без привычной маски.

2

И все же я с полным правом могу сказать, что самые прекрасные, самые радостные воспоминания моего детства связаны с Ильинским. Здесь родился Дмитрий, здесь мы вместе росли, это наш маленький мирок на просторах огромной России, те неразрывные узы, что связывают меня с родной землей.
Имение занимало почти тысячу гектаров, граничило с Москвой-рекой и находилось километрах в шестидесяти от Москвы. Оно мало чем отличалось от других великолепных имений, которыми до революции владели многие знатные русские семьи. Оно было достаточно скромным, и, возможно, именно это придавало ему чарующую прелесть.
Дядя унаследовал Ильинское от своей матери, императрицы Марии Александровны, которая на склоне лет нашла здесь убежище от утомляющего церемониала придворной жизни.
Квадратный дом был невелик и выстроен из дуба. Обстановка в комнатах не отличалась особой роскошью. В парке находились домики для гостей и лиц из свиты.
Парк был необычайно хорош. Он выходил к реке, его пересекали красивейшие аллеи.
Имение не приносило никакого дохода. Наоборот, дядя Сергей тратил на его содержание большие суммы. Каждый год он затевал преобразования. Он завез высокопородистых коров светло-бежевой масти, по-моему, из Швейцарии, нигде больше мне таких видеть не доводилось. Он любил хороших лошадей и, единственный в России, занимался разведением арденской породы. Он вечно что-нибудь строил, то новую школу, то расширял теплицы. У него было великолепное стадо гольштейнской породы и современно оборудованные птичники, к которым дядя питал особое пристрастие. А еще оранжереи, огороды и целые поля цветов, выращиваемых для дома.
Свита и дворцовые служители были столь многочисленны, что каждый переезд летом в Ильинское походил на переселение целой деревни. Когда мы устраивали праздники для детей этих людей, то всегда исходили из расчета, что их наберется более трехсот. У тети для ее личных нужд были три камеристки и одна портниха, не считая горничных. Главной над ними всеми была гофмейстерина. В ее обязанности входило следить, чтобы в комнатах поддерживался порядок, нанимать прислугу, делать покупки, оплачивать счета портных и модисток и хранить ключи от шкафчиков с драгоценностями.
У дяди было три или четыре камердинера, которые работали посменно. Слуги, ливрейные лакеи, судомойки, фонарщики и прочие были под началом гофмейстера. Обслуживающий персонал конюшни с кучерами, конюхами, слугами был поручен шталмейстеру, который больше ничем не занимался.
В Ильинское добирались от железнодорожной станции Одинцово, и уже выйдя на маленькую платформу, можно было почувствовать, какой здесь замечательный воздух. Кучер кланялся нам, сидя на козлах; в одной руке он держал вожжи, которыми управлял упряжкой из трех лошадей, в другой — свою маленькую круглую фетровую шляпу, нарядную, украшенную павлиньими перьями. Поверх белой шелковой рубашки на нем была темно-синяя суконная безрукавка, облегающая фигуру, и широкий белый шерстяной пояс, концы которого свисали с колен. Когда мы усаживались в экипаж, он надевал шляпу. Волосы у него были острижены по шею и тщательно смазаны маслом.
Он взмахивал поводьями. Лошади трогались. Мимо станции и небольшой деревушки мы ехали шагом, потом кучер, слегка наклонившись вперед, пускал тройку во весь опор. Коренная шла рысью, покачивая хомутом, а пристяжные — галопом, опустив головы и выгнув шеи. Из экипажа были видны их лоснящиеся крупы, гривы и длинные развевающиеся хвосты, пыль поднималась из-под копыт. Колокольчики на дугах весело звенели. Прямая песчаная дорога проходила через поля. Еще незрелые хлеба были вровень с экипажем. От теплого ветерка они колыхались волнами.
Проехав сосновый бор, тройка пересекала большой луг, а оттуда за поймой реки, скрытой высоким берегом, уже можно было видеть утопающую в кронах деревьев крышу дома в Ильинском.
В конце луга кучер замедлял бег лошадей, чтобы осторожно проехать по деревянному мосту, который из-за частых половодей не был закреплен. Копыта стучали по толстым доскам, лошади храпели.
Потом мы медленно ехали по деревне. Чумазые дети в коротких рубашонках играли в пыли. Перед кабаком стояли крестьянские телеги, привязанные к корыту, выдолбленному из большого бревна. Невысокая трава возле изб была покрыта грязью и вытоптана.
Слева стояла церковь с зеленой крышей, а сразу за ней — широкие деревянные ворота имения, распахнутые нам навстречу.
Кучер медленно сворачивал, стараясь не зацепить колесами столбы ворот, и мы въезжали на прекрасную аллею из четырех рядов огромных лип. В конце ее находился залитый солнцем дом. Дядя Сергей стоял на балконе над входом и улыбался нам. Кучер ловким движением останавливал тройку. Лакеи в белых ливреях сбегали по ступеням, чтобы помочь нам выйти. Все были рады, что мы снова приехали, слуги относились к нам как к хозяйским детям. В полумраке вестибюля, где было прохладно и приятно пахло цветами, дядя нежно заключал нас в свои объятия.
«Наконец-то вы здесь! — радовался он, протягивая руку нашим гувернанткам, которые почтительно кланялись, делая реверанс. — Идемте в ваши комнаты».
Вдоль длинного коридора он вел нас в большую комнату для игр, которая выходила на веранду. Здесь царила душистая прохлада, поскольку от солнечных лучей ее защищал балкон второго этажа. Мне были отведены две комнаты слева от нее, а Дмитрию — две справа.
Пока мы без умолку трещали, пытаясь рассказать дяде Сергею в&

Рецензии Развернуть Свернуть

Всепроникающая сила

00.00.0000

Автор: Татьяна Сотникова
Источник: Весь Мир, № 3


Великая княгиня Мария Павловна, двоюродная сестра последнего русского царя Николая II, могла бы войти в историю только потому, что являлась особой царской крови. Но вошла по причине более существенной: эта красивая и избалованная судьбой женщина, будучи по воле революции выброшена в обычную жизнь, сумела не просто приспособиться к нелегким житейским обстоятельствам, но подчинить их своей воле. Когда Мария Павловна, оказавшись в Париже, взяла свой первый заказ на вышивку у Коко Шанель (притом перехватив этот заказ у другой вышивальщицы, которая не соглашалась сбавить цену за свою работу), она едва ли представляла, что вскоре возглавит Дом мод «Китмир». Но вот то, что она не опустится на дно жизни, великая княгиня представляла себе наверняка. После бегства из большевистской России она жила в Лондоне, Париже, Америке, Аргентине, была фотографом, художником... И всегда оставалась тем, кем была от рождения — несгибаемой красавицей. О том, как ей это удавалось, и повествуют ее «Мемуары» (М., Захаров).

Настоящая принцесса

24.02.2004

Автор: Маруся Лапотушинская
Источник: Книжное обозрение, № 7


Русский читатель наконец получил возможность познакомиться с полным переводом двух книг воспоминаний двоюродной сестры Николая II. Они были написаны в конце 1920-х и впервые изданы в 1931 году на английском языке в Нью-Йорке. Обе книги: «Education of a Princess, a Memoir» и «A Princess in Exile» в издательстве «Захаров» объединили в один том и назвали соответственно: «В России» и «В изгнании». Имя великой княгини сегодня чаще связывают не с трагедией русской революции, а с высокой модой, с Коко Шанель. Мария Павловна действительно работала с ней и добилась немалых успехов в модельном бизнесе 1920-х годов, основав собственный дом моды «Китмир». Но это лишь эпизод в ее феерической биографии, в которой были царские дворцы и фронтовые госпитали, атаки террористов и фотосъемки в Аргентине. Судьба Марии Павловны сложилась из нескольких как будто не связанных между собой отрезков, каждого из которых хватило бы на полноценную жизнь. Если зарубежная часть книги местами напоминает качественный дамский роман о волевой и неординарной женщине, оказавшейся вдали от родины, среди алчных торгашей, то «Воспитание принцессы» — скорее, древнегреческую трагедию. Во всем ходе событий чувствуется неотвратимость судьбы, но эта судьба чудом уберегла Марию Павловну и от эсеров-бомбистов, и от немецкой пули, и от ужасов Гражданской войны. Судите сами: девочка царских кровей, внучка Александра II, сирота при живом отце (за морганатический брак Павел Александрович был отправлен императором в изгнание), воспитывается вместе с братом в доме московского градоначальника, великого князя Сергея Александровича (убитого террористом в 1905 году), в обстановке строгих правил и запретов. В 18 лет выдана замуж за шведского принца. Несколько лет Мария живет при шведском дворе, рожает сына, много путешествует по Европе и Азии. Но любви нет, и накануне Первой мировой войны великая княжна добивается развода и возвращается в Россию, вырвавшись из многолетнего плена праздности. Ее переполняет чувство свободы, в ее жизни начинается период, который она позже будет вспоминать как «самое счастливое время» своей жизни. Дальнейшие главы воспоминаний — «Война», «Власть», «Друзья» — нельзя читать без глубокого волнения. Работа во фронтовом госпитале, а затем — в тыловом госпитале в древнем Пскове. Всеобщий подъем первых месяцев войны, обретение близких по духу друзей и новых смыслов жизни: Мария не только с воодушевлением работает сестрой милосердия — она находит время, чтобы изучать древности Пскова, самостоятельно составляет фотокаталог икон и фресок, общается со старообрядцами. «Я чувствовала, что могу не беспокоиться о будущем: работы, причем интересной работы, мне хватит до конца дней», — пишет она. Между тем война затягивается. «Меня приводили в уныние короткие выходы во внешний, цивилизованный мир. Там все без исключения жаловались, критиковали, были напуганы; но это были лишь жалкие бессильные возгласы. Неудачный курс внутренней политики стал не только условием, но и поводом, причиной для безделья» — так начинается глава «Распад», полная поразительно точных наблюдений и оценок ситуации в стране. Канун убийства Распутина стал для России решающим временем. Среди заговорщиков — любимый, брат Марии Дмитрий... «Я никогда — ни до, ни после — не испытывала такого острого ощущения катастрофы. К чувству, страха за дорогого человека примешивалось предчувствие неминуемой и непоправимой беды». Заговорщики отделались сравнительно легко — ссылкой, но все было впустую. «Смерть Распутина ничуть не изменила умонастроение двора. Наоборот, императрица теперь повсюду видела предателей и доверяла лишь тем людям, которых рекомендовал Распутин». От Февральской революции и отречения Николая II Россию отделяли лишь два месяца... Мария Павловна скончалась в 1958 году, когда многие ее догадки и прозрения о русской революции и судьбах России нашли подтверждение и в трудах историков, и во всем ходе событий, И все же живое свидетельство современника подчас ярче и убедительнее плодов ученых изысканий. Неповторимый аромат ушедшей навсегда эпохи, переданный по-женски тонко и умно. Множество милых в своей незначительности и неповторимости деталей. Строгая логика изложения и мужественная честность. Ей-богу, сейчас так не пишут.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: