Особые поручения

Год издания: 2017,2016,2015,2013,2012,2010,2008,2005,2001,2000,1999

Кол-во страниц: 336

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-1459-9,978-5-8159-1382-0,978-5-8159-1211-3,978-5-8159-1098-0,978-5-8159-0987-8,978-5-8159-0883-3,978-5-8159-0689-1,5-8159-0469-4,5-8159-0160-1,5-8159-0155-5,5-8159-0099-0,5-8159-0007-9

Серия : Приключения Эраста Петровича Фандорина

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 260Р

«Пиковый валет».

В Москве орудует шайка мошенников «Пиковый Валет». Они нахальны, изобретательны и уверены в своей безнаказанности. Они проворачивают чрезвычайно дерзкие аферы и бесследно исчезают с места преступления. Но за дело берется разоблачитель заговоров, мастер по тайным расследованиям, кавалер Орденов Хризантем, специалист по ведению деликатных и тайных дел Эраст Петрович Фандорин.

Время действия — 1886 год. Эрасту Фандорину — 30 лет.

«Декоратор».

В Москве происходят неслыханные события — полиция обнаруживает одну за другой женщин с перерезанным горлом. У всех жертв отсутствуют признаки полового насилия, зато извлечены внутренние органы и аккуратно разложены на месте преступления, образуя некую «декорацию», как ее называет сам преступник. На лице или шее каждой убитой красуется кровавый отпечаток поцелуя — почерк лондонского Джека-Потрошителя. Неужели серийный убийца перебрался в Москву? Найти ответ на этот вопрос предстоит, конечно же, чиновнику по особым поручениям Эрасту Петровичу Фандорину.

Время действия — 1889 год. Эрасту Фандорину — 33 года.

 

Издание дополнено иллюстрациями Игоря Сакурова.

Предыдущая книга — «Смерть Ахиллеса». 

Следующая книга — «Статский советник». 

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

ПИКОВЫЙ ВАЛЕТ

«Пиковый валет» распоясался 7
Жизненная наука по Момусу 24
Ловок, мерзавец 38
Долг платежом красен 58
Тетеревиная охота 69
Платоническая любовь 85
Шефу весело 93
Гранд-операсьон 102
По закону или по справедливости? 129

ДЕКОРАТОР

Скверное начало 155
Чем дальше, тем хуже 165
«Бандероря» 186
Черепаха, сеттер, львица, зайчик 200
Однокашники 217
Торжество Плутона 235
Стенографический отчет 263
Хлопотный день 285
Скверный конец скверной истории 309

Почитать Развернуть Свернуть

«Пиковый валет» распоясался
На всем белом свете не было человека несчастнее Анисия Тюльпанова. Ну, может, только гденибудь в Черной Африке или там Патагонии, а ближе — навряд ли.
Судите сами. Во-первых, имечко — Анисий. Видели вы когда-нибудь, чтобы благородного человека, камер-юнкера или хотя бы столоначальника звали Анисием? Так сразу и тянет лампадным маслицем, крапивным поповским семенем.
А фамилия! Смех, да и только. Досталось злосчастное семейное прозвание от прадеда, деревенского дьячка. Когда Анисиев родоначальник обучался в семинарии, отец ректор задумал менять неблагозвучные фамилии будущих церковных служителей на богоугодные. Для простоты и удобства один год именовал бурсаков сплошь по церковным праздникам, другой год по фруктам, а на прадеда цветочный год пришелся: кто стал Гиацинтов, кто Бальзаминов, кто Лютиков. Семинарию пращур не закончил, а фамилию дурацкую потомкам передал. Хорошо еще Тюльпановым нарекли, а не каким-нибудь Одуванчиковым.
Да что прозвание! А внешность? Перво-наперво уши: выпятились в стороны, словно ручки на ночном горшке. Примнешь картузом — своевольничают, так и норовят вылезти и торчат, будто шапку подпирают. Слишком уж упругие, хрящеватые.
Раньше, бывало, Анисий подолгу крутился перед зеркалом. И так повернется, и этак, пустит длинные, специально отращенные волоса на две стороны, свое лопоушие прикрыть — вроде и получше, по крайней мере на время. Но как по всей личности прыщи повылезали (а тому уже третий год), Тюльпанов зеркало на чердак убрал, потому что смотреть на свою мерзкую рожу стало ему окончательно невмоготу.
Вставал Анисий на службу ни свет ни заря, по зимнему времени, считай, еще ночью. Путь-то неблизкий. Домик, доставшийся от тятеньки дьякона, располагался на огородах Покровского монастыря, у самой Спасской заставы. По Пустой улице, через Таганку, мимо недоброй Хитровки, на службу в Жандармское управление было Анисию целый час быстрого ходу. А если, как нынче, приморозит да дорогу гололедом прихватит, то совсем беда — в драных штиблетах и худой шинелишке не больно авантажно выходило. Наклацаешься зубами, помянешь и лучшие времена, и беззаботное отрочество, и маменьку, царствие ей небесное.
В прошлом году, когда Анисий в филеры поступил, куда как легче было. Жалованье — восемнадцать целковых, плюс доплата за сверхурочные, да за ночные, да, бывало, еще разъездные подкидывали. Иной раз до тридцати пяти рубликов в месяц набегало. Но не удержался Тюльпанов, бессчастный человек, на хорошей, хлебной должности. Признан самим подполковником Сверчин ским агентом бесперспективным и вообще слюнтяем. Сначала был уличен в том, что покинул наблюдательный пост (как же было не покинуть, домой не заскочить, если сестра Сонька с самого утра не кормленная?). А потом еще хуже вышло, упустил Анисий опасную революционерку. Стоял он во время операции по захвату конспиративной квартиры на заднем дворе, у черного хода. На всякий случай, для подстраховки — по молодости лет не допускали Тюльпанова к самому задержанию. И надо же так случиться, что арестовальщики, опытные волкодавы, мастера своего дела, упустили одну студенточку. Видит Анисий — бежит на него барышня в очочках, и лицо у ней такое напуганное, отчаянное. Крикнул он «Стой!», а хватать не решился — больно тоненькие руки были у барышни. И стоял как истукан, смотрел ей вслед. Даже в свисток не свистнул.
За это вопиющее упущение хотели Тюльпанова вовсе со службы турнуть, но сжалилось начальство над сиротой, разжаловало в рассыльные. Состоял теперь Анисий на должности мелкой, для образованного человека, пять классов реального окончившего, даже постыдной. И, главное, совершенно безнадежной. Так и пробегаешь всю жизнь жалким ярыжкой, не выслужив классного чина.
Ставить на себе крест в двадцать лет всякому горько, но даже и не в честолюбии дело. Поживите на двенадцать с полтиной, попробуйте. Самому-то не так много и надо, а Соньке ведь не объяснишь, что у младшего брата карьера не сложилась. Ей и маслица хочется, и творожку, и конфеткой когда-никогда надо побаловать. А дрова, печку топить, — нынче по три рубля сажень. Сонька даром что идиотка, а мычит, когда холодно, плачет.

Анисий перед тем, как из дому выскочить, успел переменить сестре мокрое. Она разлепила маленькие, поросячьи глазки, сонно улыбнулась брату и пролепетала: «Нисий, Нисий».
— Тихо тут сиди, дура, не балуй, — с напускной суровостью наказал ей Анисий, ворочая тяжелое, горячее со сна тело. На стол положил обговоренный гривенник, для соседки Сычихи, которая приглядывала за убогой. Наскоро сжевал черствый калач, запил холодным молоком, и все, пора в темень, вьюгу.
Семеня по заснеженному пустырю к Таганке и поминутно оскальзываясь, Тюльпанов сильно себя жалел. Мало того что нищ, некрасив и бесталанен, так еще Сонька эта, хомут на всю жизнь. Обреченный он человек, не будет у него никогда ни жены, ни детей, ни уютного дома.
Пробегая мимо церкви Всех Скорбящих, привычно перекрестился на подсвеченную лампадой икону Божьей Матери. Любил Анисий эту икону с детства: не в тепле и сухости висит, а прямо на стене, на семи ветрах, только от дождей и снегов козыречком прикрыта, и сверху крест деревянный. Огонек малый, неугасимый, в стеклянном колпаке горящий, издалека видать. Хорошо это, особенно когда из тьмы, холода и ветряного завывания смотришь.
Что это там белеет, над крестом?
Белая голубка! Сидит, клювом крылышки чистит, и вьюга ей нипочем. По верной примете, на которые покойная маменька была великая знательница, белая голубка на кресте — к счастью и нежданной радости. Откуда только счастью-то взяться?
Поземка так и вилась по земле. Ох, холодно.

* * *
Но служебный день у Анисия нынче и в самом деле начался куда как неплохо. Можно сказать, повезло Тюльпанову. Егор Семеныч, коллежский регистратор, что ведал рассылом, покосился на неубедительную Анисиеву шинельку, покачал седой башкой и дал хорошее задание, теплое. Не бегать в сто концов по бескрайнему, продуваемому ветрами городу, а всего лишь доставить папку с донесениями и документами его высокоблагородию господину Эрасту Петровичу Фандорину, чиновнику особых поручений при его сиятельстве генерал-губернаторе. Доставить и ждать, не будет ли от господина надворного советника обратной корреспонденции.
Это ничего, это можно. Анисий духом воспрял и папку вмиг доставил, даже и подмерзнуть не успел. Квартировал господин Фандорин близехонько — тут же, на Малой Никитской, в собственном флигеле при усадьбе барона фон Эверт-Колокольцева.
Господина Фандорина Анисий обожал. Издали, робко, с благоговением, безо всякой надежды, что большой человек когда-нибудь заметит его, тюльпановское существование. У надворного советника в Жандармском была особенная репутация, хоть и служил Эраст Петрович по иному ведомству. Сам его превосходительство московский обер-полицеймейстер Баранов Ефим Ефимович, даром что генерал-лейтенант, а не считал зазорным у чиновника особых поручений конфиденциального совета попросить или даже протекцию исходатайствовать.
Еще бы, всякий человек, хотя бы отчасти сведущий в большой московской политике, знал, что отец Первопрестольной, князь Владимир Андреевич Долгорукой, надворного советника отличает и к мнению его прислушивается. Разное поговаривали про господина Фандорина: к примеру, будто есть дар у него особенный — любого человека насквозь видеть и всякую, даже самую таинственную тайну вмиг до самой сути прозревать.
По должности полагалось надворному советнику быть генерал-губернаторовым оком во всех секретных московских делах, попадающих в ведение жандармерии и полиции. Посему каждое утро Эрасту Петровичу от генерала Баранова и из Жандармского доставляли нужные сведения — обычно в губернаторский дом, на Тверскую, но бывало, что и домой, потому что распорядок у надворного советника был вольный и при желании мог он в присутствие вовсе не ходить.
Вот какой значительной персоной был господин Фандорин, а между тем держался просто, без важности. Дважды Анисий доставлял ему пакеты на Тверскую и был совершенно покорен обходительной манерой столь влиятельного лица: не унизит маленького человека, обращается уважительно, всегда пригласит сесть, на «вы» называет.
И еще очень было любопытно видеть вблизи особу, про которую по Москве ходили слухи поистине фантастические. Сразу видно — особенный человек. Лицо красивое, гладкое, молодое, а вороные волосы на висках с сильной проседью. Голос спокойный, тихий, говорит с легким заиканием, но каждое слово к месту, и видно, что повторять одно и то же дважды не привык. Внушительный господин, ничего не скажешь.
На дому у надворного советника Тюльпанову еще бывать не доводилось, и потому, войдя в ажурные ворота, с чугунной короной поверху, он приблизился к нарядному одноэтажному флигелю с некоторым замиранием сердца. У такого необыкновенного человека и жилище, верно, тоже какое-нибудь особенное.
Нажал на кнопку электрического звонка, первую фразу заготовил заранее: «Курьер Тюльпанов из Жандармского управления к его высокоблагородию с бумагами». Спохватившись, запихнул под картуз строптивое правое ухо.
Дубовая резная дверь распахнулась. На пороге стоял низенький, плотно сбитый азиат — с узкими глазенками, толстыми щеками и ежиком жестких черных волос. На азиате была зеленая ливрея с золотым позументом и почему-то соломенные сандалии. Слуга недовольно уставился на посетителя и спросил:
— Сево нада?
Откуда-то из глубины дома донесся звучный женский голос:
— Маса! Сколько раз тебе повторять! Не «сево нада», а «что вам угодно»!
Азиат злобно покосился куда-то назад и неохотно буркнул Анисию:
— Сьто чибе угодно?
— Курьер Тюльпанов из Жандармского управления к его высокоблагородию с бумагами, — поспешно доложил Анисий.
— Давай, ходи, — пригласил слуга и посторонился, пропуская.
Тюльпанов оказался в просторной прихожей, с интересом огляделся по сторонам и в первый момент испытал разочарование: не было медвежьего чучела с серебряным подносом для визитных карточек, а что это за барская квартира без набивного медведя? Или к чиновнику для особых поручений с визитами не ходят?
Впрочем, хоть медведя и не обнаружилось, обставлена прихожая была премило, а в углу, в стеклянном шкафу, стояли какие-то диковинные доспехи: все из металлических планочек, с замысловатым вензелем на панцире и с рогатым, как жук, шлемом.
Из двери, ведущей во внутренние покои, куда курьеру, конечно, вход был заказан, выглянула редкостной красоты дама в красном шелковом халате до пола. Пышные темные волосы у красавицы были уложены в замысловатую прическу, стройная шея обнажена, белые, сплошь в кольцах руки скрещены на высокой груди. Дама с разочарованием воззрилась на Анисия огромными черными очами, чуть наморщила классический нос и позвала:
— Эраст, это к тебе. Из присутствия.
Анисий почему-то удивился, что надворный советник женат, хотя, в сущности, не было ничего удивительного в том, что у такого человека имеется прекрасная собой супруга, с царственной осанкой и надменным взором.
Мадам Фандорина аристократично, без разжатия губ, зевнула и скрылась за дверью, а через минуту в прихожую вышел сам господин Фандорин.
Он тоже был в халате, но не в красном, а в черном, с кистями и шелковым поясом.
— Здравствуйте, Т-Тюльпанов, — сказал надворный советник, перебирая пальцами зеленые нефритовые четки, и Анисий аж обмер от удовольствия — никак не предполагал, что Эраст Петрович его помнит, и тем более по фамилии. Мало ли всякой мелкой шушеры к нему пакеты доставляет, а вот поди ж ты.
— Что там у вас? Давайте. И проходите в гостиную, посидите. Маса, прими у г-господина Тюльпанова шинель.
Робко войдя в гостиную, Анисий не посмел пялиться по сторонам, скромно сел на краешек обитого синим бархатом стула и только малость погодя стал потихоньку осматриваться.
Комната была интересная: все стены увешаны цветными японскими гравюрами, на которые, Анисий знал, нынче большая мода. Еще он разглядел какие-то свитки с иероглифами и на деревянной лаковой подставке — две изогнутые сабли, одна подлиннее, другая покороче.
Надворный советник шелестел бумагами, время от времени отмечая в них что-то золотым карандашиком. Его супруга, не обращая внимания на мужчин, стояла у окна и со скучающим видом смотрела в сад.
— Милый, — сказала она по-французски, — ну почему мы никуда не ездим? Это в конце концов невыносимо. Я хочу в театр, хочу на бал.
— Вы же сами г-говорили, Адди, что это неприлично, — ответил Фандорин, отрываясь от бумаг. — Можно встретить ваших знакомых по Петербургу. Будет неловко. Мне-то, собственно, все равно.
Он взглянул на Тюльпанова, и тот покраснел. Ну не виноват же он, в конце концов, что пусть через пень-колоду, но понимает по-французски!
Выходило, что красивая дама — вовсе не мадам Фандорина.
— Ах, прости, Адди, — сказал Эраст Петрович по-русски. — Я не представил тебе господина Тюльпанова, он служит в Жандармском управлении. А это графиня Ариадна Аркадьевна Опраксина, моя д-добрая знакомая.
Анисию почудилось, что надворный советник чуть замялся, словно не вполне зная, как аттестовать красавицу. А может, просто из-за заикания так показалось.
— О боже, — страдальчески вздохнула графиня Адди и стремительно вышла из комнаты.
Почти сразу же послышался ее голос:
— Маса, немедленно отойди от моей Натальи! Марш к себе, мерзавка! Нет, это просто несносно!
Эраст Петрович тоже вздохнул и вернулся к чтению бумаг.
Тут раздалось треньканье звонка, приглушенный шум голосов из прихожей, и в гостиную колобком вкатился давешний азиат.
Он закурлыкал на каком-то тарабарском наречии, но Фандорин жестом велел ему замолчать.
— Маса, я тебе говорил: при гостях обращайся ко мне не по-японски, а по-русски.
Анисий, произведенный в ранг гостя, приосанился, а на слугу уставился с любопытством: надо же, живой японец.
— От Ведисев-сан, — коротко объявил Маса.
— От Ведищева? Фрола Г-Григорьевича? Проси.
Кто такой Фрол Григорьевич Ведищев, Анисий знал. Личность известная, прозвище Серый Кардинал. Сызмальства состоял при князе Долгоруком сначала мальчиком, потом денщиком, потом лакеем, а последние двадцать лет личным камердинером — с тех пор как Владимир Андреевич взял древний город в свои твердые, цепкие руки. Вроде невелика птица камердинер, а известно было, что без совета с верным Фролом многоумный и осторожный Долгорукой никаких важных решений не принимает. Хочешь к его сиятельству с важным прошением подступиться — сумей Ведищева улестить, и тогда, считай, полдела сделано.
В гостиную вошел, а пожалуй что и вбежал ражий малый в губернаторской ливрее, зачастил с порога:
— Ваше высокоблагородие, Фрол Григорьич зовут! Беспременно чтоб пожаловали в самом срочном порядке! Буза у нас, Эраст Петрович, умалишение! Фрол Григорьич говорят, без вас никак! Я на санях княжеских, вмиг долетим.
— Что за «буза»? — нахмурился надворный советник, однако поднялся и халат скинул. — Ладно, поехали п-посмотрим.
Под халатом оказалась белая рубашка с черным галстуком.
— Маса, жилет и сюртук, живо! — крикнул Фандорин, засовывая бумаги в папку. — А вам, Тюльпанов, придется прокатиться со мной. Дочитаю по дороге.
Анисий был готов за его высокоблагородием куда угодно, что и продемонстрировал поспешным вскакиванием со стула.
Вот уж не думал не гадал курьеришка Тюльпанов, что доведется когда-нибудь прокатиться в генерал-губернаторском возке.
Знатный был возок — настоящая карета на полозьях. Внутри обшит атласом, сиденья юфтевые, в углу — печка с бронзовым дымоходом. Правда, незажженная.
Лакей уселся на козлы, и четверка лихих долгоруковских рысаков весело взяла разбег.
Анисия плавно, почти нежно качнуло на мягком сиденье, предназначенном для куда более благородных ягодиц, и подумалось: эх, ведь не поверит никто.
Господин Фандорин хрустнул сургучом, распечатывая какую-то депешу. Нахмурил высокий чистый лоб. До чего же хорош, без зависти, а с искренним восхищением подумал Тюльпанов, искоса наблюдая, как надворный советник подергивает себя за тонкий ус.
К большому дому на Тверской примчали в пять минут. Возок свернул не налево, к присутствию, а направо, к парадному подъезду и личным покоям «великого князя московского», Володи Большое Гнездо, Юрия Долгорукого (как только не называли всесильного Владимира Андреевича).
— Вы уж извините, Тюльпанов, — скороговоркой произнес Фандорин, распахивая дверцу, — но отпустить вас пока что не могу. После набросаю пару строк для
п-полковника. Только с «бузой» сначала разберусь.
Анисий вылез следом за Эрастом Петровичем, вошел в мраморный чертог, но тут поотстал — заробел, увидев важного швейцара с золоченой булавой. Ужасно тут испугался Тюльпанов унижения — что оставит его господин Фандорин топтаться внизу лестницы, будто собачонку какую. Но преодолел гордыню и приготовился надворного советника простить: а как человечка в этакой шинели и картузе с треснутым козырьком в губернаторские апартаменты приведешь?
— Вы что застряли? — нетерпеливо обернулся Эраст Петрович, уже достигший середины лестницы. — Не отставать. Видите, какая чертовщина тут творится.
Только теперь до Анисия дошло, что в губернаторском доме и в самом деле происходит что-то из ряда вон выходящее. И вид у сановного швейцара, если приглядеться, был не столько важный, сколько растерянный. Какие-то расторопные мужички вносили с улицы в вестибюль сундуки, коробки, ящики с иностранными буквами. Переезд, что ли, какой?
Тюльпанов вприпрыжку догнал надворного советника и постарался держаться от него не далее как в двух шагах, для чего временами приходилось несолидно рысить, потому что шаг у его высокоблагородия был широкий и быстрый.
Ох, красиво было в губернаторской резиденции! Почти как в храме Божьем: разноцветные (может, порфирные?) колонны, парчовые портьеры, статуи греческих богинь. А люстры! А картины в золотых рамах! А зеркальный паркет с инкрустацией!
Анисий оглянулся на паркет и вдруг увидел, что от его позорных штиблет на чудесном полу остаются мокрые и грязные следы. Господи, хоть бы не увидел никто.
В просторной зале, где не было ни души, а вдоль стен стояли кресла, надворный советник сказал:
— Посидите тут. И п-папку подержите.
Сам же направился к высоким, раззолоченным дверям, но те вдруг сами распахнулись ему навстречу. Поначалу выплеснуло гомоном разгоряченных голосов, а потом в залу вышли четверо: статный генерал, долговязый господин нерусского вида в клетчатом пальто с пелериной, тощий лысый старик с преогромными бакенбардами и очкастый чиновник в вицмундире.
В генерале Анисий признал самого князя Долгорукого и, вострепетав, вытянулся в струнку.
Вблизи его сиятельство оказался не так молодцеват и свеж, как ежели из толпы смотреть: лицо все в глубоченных морщинах, кудри противоестественно пышны, а длинные усы и бакенбарды чересчур каштановы для семидесяти пяти лет.
— Эраст Петрович, вот кстати! — вскричал губернатор. — Он по-французски так коверкает, что ни слова не поймешь, а по-нашему вообще ни бельмеса. Вы английский знаете, так растолкуйте мне, чего он от меня хочет! И как только его впустили! Битый час с ним объясняюсь, и все попусту!
— Ваше высокопревосходительство, как же его не впустишь, когда он лорд и к вам вхож! — видно, уже не в первый раз плачуще пропищал очкастый. — Откуда ж мне было знать...
Тут заговорил и англичанин, обращаясь к новому человеку и возмущенно размахивая какой-то бумагой, сплошь покрытой печатями. Эраст Петрович стал бесстрастно переводить:
— Это нечестная игра, в цивилизованных странах так не делают. Я был у этого старого господина вчера, он подписал купчую на дом, и мы скрепили договор рукопожатием. А теперь он, видите ли, передумал съезжать. Его внук мистер Шпейер сказал, что старый джентльмен переезжает в Дом для ветеранов наполеоновских войн, ему там будет удобнее, потому что там хороший уход, а этот особняк продается. Такое непостоянство не делает чести, особенно когда деньги уже заплачены. И немалые деньги, сто тысяч рублей. Вот и купчая!
— Он энтой бумажкой давно машет, а в руки не дает, — заметил лысый старик, до сей минуты молчавший. Очевидно, это и был Фрол Григорьевич Ведищев.
— Я — дедушка Шпейера? — пролепетал князь. — Меня — в богадельню?!
Чиновник, подкравшись к англичанину сзади, приподнялся на цыпочках и исхитрился заглянуть в таинственную бумагу.
— В самом деле, сто тысяч, и у нотариуса заверено, — подтвердил он. — И адрес наш: Тверская, дом князя Долгорукого.
Эраст Петрович спросил:
— Владимир Андреевич, кто такой Шпейер?
Князь вытер платком багровый лоб и развел руками:
— Шпейер — очень милый молодой человек. С отличными рекомендациями. Мне его представил на рождественском балу... м-м... кто же? Ах нет, вспомнил! Не на балу! Мне его рекомендовал особым письмом его высочество герцог Саксен-Лимбургский. Шпейер — очень славный, учтивый юноша, золотое сердце и такой несчастный. Был в Кушкинском походе, ранен в позвоночник, с тех пор у него ноги не ходят. Передвигается в самоходной коляске, но духом не пал. Занимается благотворительностью, собирает пожертвования на сироток и сам жертвует огромные суммы. Был здесь вчера утром с этим сумасшедшим англичанином, сказал, что это известный британский филантроп лорд Питсбрук. Просил, чтобы я позволил показать англичанину особняк, потому что лорд знаток и ценитель архитектуры. Мог ли я отказать бедному Шпейеру в таком пустяке? Вот Иннокентий их сопровождал. — Долгорукой сердито ткнул на чиновника, и тот аж всплеснул руками.
— Ваше высокопревосходительство, да откуда ж мне было... Ведь вы сами велели, чтоб я самым любезнейшим образом...
— Вы жали лорду П-Питсбруку руку? — спросил Фандорин, причем Анисию показалось, что в глазах надворного советника промелькнула некая искорка.
— Ну разумеется, — пожал плечами князь. — Шпейер ему сначала про меня что-то по-английски рассказал, этот долговязый просиял и сунулся с рукопожатием.
— А п-подписывали ли вы перед тем какую-нибудь бумагу?
Губернатор насупил брови, припоминая.
— Да, Шпейер попросил меня подписать приветственный адрес для вновь открываемого Екатерининского приюта. Такое святое дело — малолетних блудниц перевоспитывать. Но никакой купчей я не подписывал! Вы меня знаете, голубчик, я всегда внимательно читаю все, что подписываю.
— И куда он адрес дел потом?
— Кажется, показал англичанину, что-то сказал и сунул в папку. У него в каталке папка лежала. — Лицо Долгорукого, и без того грозное, сделалось мрачнее тучи. — А, merde! Неужто...
Эраст Петрович обратился к лорду по-английски и, должно быть, заслужил у сына Альбиона полное доверие, потому что получил таинственную бумагу для изучения.
— Составлено по всей форме, — пробормотал надворный советник, пробегая купчую взглядом. — И г-гербовая печать, и штамп нотариальной конторы «Мебиус», и подпись... Что это?!
На лице Фандорина отразилось крайнее недоумение.
— Владимир Андреевич, взгляните-ка! На подпись взгляните!
Князь брезгливо, словно жабу, взял документ, отодвинул как можно дальше от дальнозорких глаз. И прочел вслух:
— «Пиковый валет»... Позвольте, в каком смысле «валет»?
— Вот те на-а... — протянул Ведищев. — Тогда ясно. Снова «Пиковый валет». Ну и ну. Дожили, царица небесная.
— «Пиковый валет»? — все не мог взять в толк его сиятельство. — Но ведь так называется шайка мошенников. Тех, что в прошлом месяце банкиру Полякову его собственных рысаков продали, а на Рождество помогли купцу Виноградову в речке Сетуни золотой песок намыть. Мне Баранов докладывал. Ищем, говорил, злодеев. Я еще смеялся. Неужто они посмели меня... меня, Долгорукого?! — генерал-губернатор рванул шитый золотом ворот, и лицо у него стало такое страшное, что Анисий втянул голову в плечи.
Ведищев всполошившейся курицей кинулся к осерчавшему князю, закудахтал:
— Владим Андреич, и на старуху бывает проруха, чего убиваться-то! Вот я сейчас капелек валерьяновых, и лекаря позову, кровь отворить! Иннокентий, стул давай!
Однако Анисий подоспел к высокому начальству со стулом первый. Разволновавшегося губернатора усадили на мягкое, но он все порывался встать, все отталкивал камердинера.
— Как купчишку какого-то! Что я им, мальчик? Я им дам богадельню! — не слишком связно выкрикивал он, Ведищев же издавал всякие успокаивающие звуки и один раз даже погладил его сиятельство по крашеным, а может, и вовсе ненастоящим кудрям.
Губернатор повернулся к Фандорину и жалобно сказал:
— Эраст Петрович, друг мой, ведь что же это! Совсем распоясались, разбойники. Оскорбили, унизили, надсмеялись. Над всей Москвой в моем лице. Полицию, жандармерию на ноги поставьте, но сыщите мерзавцев. Под суд их! В Сибирь! Вы все можете, голубчик. Считайте это отныне своим главным делом и моей личной просьбой. Баранову самому не справиться, пусть вам помогает.
— Невозможно полицию, — озабоченно сказал на это надворный советник, и никакие искорки в его голубых глазах уже не сверкали, лицо господина Фандорина выражало теперь только тревогу за авторитет власти. — Слух разнесется — весь г-город животики надорвет. Этого допустить нельзя.
— Позвольте, — снова закипятился князь. — Так что же, с рук им, что ли, спустить, «Валетам» этим?
— Ни в коем случае. И я этим д-делом займусь. Только конфиденциально, без огласки. — Фандорин немного подумал и продолжил. — Лорду Питсбруку деньги придется вернуть из городской к-казны, принести извинения, а про «Валета» ничего не объяснять. Мол, недоразумение вышло. Внук насвоевольничал.
Услышав свое имя, англичанин обеспокоенно спросил надворного советника о чем-то, тот коротко ответил и снова обратился к губернатору:
— Фрол Григорьевич придумает что-нибудь правдоподобное для прислуги. А я займусь поисками.
— В одиночку разве энтаких прохиндеев сыщешь? — усомнился камердинер.
— Да, трудновато. Но круг посвященных расширять нежелательно.
Фандорин взглянул на очкастого секретаря, которого князь назвал Иннокентием, и покачал головой. Видно, Иннокентий в помощники не годился. Потом Эраст Петрович повернулся к Анисию, и тот закоченел, остро ощущая всю свою непрезентабельность: молод, тощ, уши торчат, да еще прыщи.
— Я что... Я буду нем, — пролепетал он. — Честное слово.
— Эт-то еще кто? — рявкнул его сиятельство, кажется, впервые углядев жалкую фигуру рассыльного. — Пач-чему здесь?
— Тюльпанов это, — пояснил Фандорин. — Из Жандармского управления. Опытный агент. Вот он мне и п-поможет.
Князь окинул взглядом сжавшегося Анисия, сдвинул грозные брови.
— Ну смотри у меня, Тюльпанов. Будешь полезен — человеком сделаю. А дров наломаешь — в порошок сотру.
Когда Эраст Петрович и очумевший Анисий шли к лестнице, было слышно, как Ведищев сказал:
— Владим Андреич, воля ваша, а денег в казне нету. Шутка ли — сто тыщ. Обойдется англичанин одними извинениями.

На улице Тюльпанова ждало новое потрясение.
Натягивая перчатки, надворный советник вдруг
спросил:
— А верно ли мне рассказывали, будто вы содержите инвалидку-сестру и отказались отдавать ее на казенное попечение?
Такой осведомленности о своих домашних обстоятельствах Анисий не ожидал, однако, находясь в оцепенелом состоянии, удивился меньше, чем следовало бы.
— Нельзя ее на казенное, — объяснил он. — Она там зачахнет. Очень уж, дура, ко мне привыкла.
Вот тут-то Фандорин его и потряс.
— Завидую вам, — вздохнул он. — Счастливый вы человек, Тюльпанов. В таком молодом возрасте вам уже есть, за что себя уважать и чем г-гордиться. На всю жизнь вам Господь стержень дал.
Анисий еще пытался уяснить смысл этих странных слов, а надворный советник уже повел разговор дальше:
— О сестре не беспокойтесь. На время расследования наймите для нее сиделку. Разумеется, за казенный счет. Отныне и до окончания дела о «Пиковом валете» вы поступаете в мое распоряжение. Поработаем вместе. Надеюсь, скучать не б-будете.
Вот она, нежданная радость, внезапно сообразил Тюльпанов. Вот оно, счастье.
Ай да белая голубка!


Жизненная наука по Момусу
И мен за последние годы переменил столько, что первоначальное, с каким появился на свет, стало забываться. Сам себя давно уже называл Момусом.
«Момус» — это древнегреческий насмешник и злопыхатель, сын Никты, богини ночи. В гадании «Египетская пифия» так обозначается пиковый валет, карта нехорошая, сулящая встречу с глумливым дурачком или злую шутку фортуны.
Карты Момус любил и даже глубоко чтил, однако в гадания не верил и вкладывал в избранное имя совсем другой смысл.
Всякий смертный, как известно, играет в карты с судьбой. Расклад от человека не зависит, тут уж как повезет: кому достанутся одни козыри, кому — сплошь двойки да тройки. Момусу природа сдала карты средненькие, можно сказать, дрянь картишки — десятки да валеты. Но хороший игрок и с такими посражается.
Опять же и по человеческой иерархии на валета высвечивало. Оценивал Момус себя трезво: не туз, конечно, и не король, но и не фоска. Так, валетик. Однако не какой-нибудь скучный трефовый, или добропорядочный бубновый, или, упаси боже, слюнявый червовый, а особенный, пиковый. Пика — масть непростая. Во всех играх самая младшая, только в бридж-висте кроет и трефу, и черву, и бубну. Вывод: сам решай, в какую игру тебе с жизнью играть, и твоя масть будет главной.
В раннем детстве Момусу не давала покоя поговорка про двух зайцев. Ну почему, недоумевал он, нельзя поймать сразу обоих? Что ж, от одного отказываться, что ли? Маленький Момус (тогда еще и не Момус, а Митенька Саввин) с этим был решительно не согласен. И вышел кругом прав. Дурацкая оказалась поговорка, для тупых и ленивых. Случалось Момусу за раз даже и не двух, а много больше ушастых, серых, пушистых вылавливать. Для того была у него разработана собственная психологическая теория.
Много наук напридумывали люди, от большинства из них нормальному человеку и пользы-то никакой, а вот ведь трактаты пишут, магистерские и докторские диссертации защищают, членами академий становятся. Момус сызмальства чувствовал кожей, костями, селезенкой, что самая главная наука — не арифметика или там какая-нибудь латынь, а умение нравиться. Вот он, ключ, которым можно любую дверку открыть. Странно только, что этой наиглавнейшей науке не учили ни гувернеры, ни гимназические учителя. Постигать ее законы приходилось самому.
Но это, если поразмыслить, было даже на руку. Талант к важнейшей науке у мальчика обнаружился рано, а что другим преимущества этой дисциплины невдомек, так и слава богу.
Обычные люди почему-то относились к ключевому делу без внимания и толка, считали так: нравлюсь — хорошо, не нравлюсь — что поделаешь, насильно мил не будешь. Будешь, думал подрастающий Митенька, еще как будешь. Если ты человеку понравился, сумел к нему ключик подобрать — всё, твой он, этот человек, делай с ним что хочешь.
Выходило, что понравиться можно всякому, и нужно для этого совсем немногое — понять, что за человек: чем живет, как мир видит, чего боится. А как понял, играй на нем, словно на дудке, любую мелодию. Хоть серенаду, хоть польку-бабочку.
Девять из десяти людей сами тебе все расскажут, только согласись выслушать. Ведь никто никого толком не слушает — вот

Дополнения Развернуть Свернуть

Лев Данилкин
Убит по собственному желанию

(Текст печатался в первых изданиях книги)

Послесловие


После пятого романа читатель вправе требовать объяснений.
С какой радости Б. Акунин — это псевдоним? Где этот Б.Акунин был раньше? Почему все романы разные? Причем здесь Бакунин?
В Москве у «Приключений Эраста Фандорина» несколько тысяч поклонников. Из них человек пять знают, кто скрывается за псевдонимом «Б.Акунин». Пока я не вошел в кружок посвященных, чтение текстов этого автора было процессом не менее драматичным, чем происходившие на корабле «Левиафан» (я начал с третьего романа) события. В каждой главе находил я улики против отдельных участников довольно быстро составившегося круга подозреваемых в авторстве. Имя! Имя! — круг все сужался, получался такой же, как «Левиафан», герметичный детектив в духе Агаты Кристи — с ограниченным количеством потенциальных преступников.
Но я так и не смог догадаться — кто именно.
Все это мешало мне читать прекрасную книгу — загадки путались. Под каким-то предлогом я нашел издателя и сказал, что мне нужно снестись с автором — хотя бы и анонимно. Тот пообещал передать, и, действительно, скоро в моей почте появился мэйл со странным набором букв в графе «адрес»; письмо было коротким и заканчивалось, помнится, фразой «Примите и проч. Б. Акунин». Я с трудом удержал себя от того, чтобы для составления ответной эпистолы не воспользоваться письмовником; сами знаете, в таких случаях хочется соответствовать, а на ум ничего кроме «милостиво повелеть соизволил» нейдет.
До встречи — электронный Б. Акунин согласился на нее с тем условием, что я даю слово никому не раскрывать его тайну — я все размышлял, с кем мне предстоит свидание. Приходили на ум самые дикие варианты. Пелевин, совсем съехавший на таинственности? Иностранец-славист, пишущий докторскую о массовой литературе? Женщина, слишком красивая, чтоб прослыть умницей? Больше всего шансов, казалось мне, было увидеть монотонно гудящий компьютер и розовощекого м.н.с., разработчика программы «Дискурсивный имитатор: Куприн-2000» при нем.
Читатель ждет уж фразы «Б.Акунин оказался симпатичным молодым человеком лет двадцати трех с дискмэном за поясом и огромным сафьяновым портфелем подмышкой». Или «... геркулесовых размеров монстром в бархатной панаме со священническим крестом на вздувшейся багровыми жилами шее». Ничего подобного. Мучайтесь.
На самом деле, любой мало-мальски догадливый человек быстро поймет, кто (или что) это за Б.Акунин. Ну, право же, у кого такой большой и своеобычный словарный запас — это раз. Какая тема муссируется в этих текстах слишком уж часто — это два. Не слишком ли много иностранных языков знает автор — это три... (хватит наводок!). Все очень просто. Задача на одну трубку, как сказал бы Шерлок Холмс. Фандорин бы посидел минут десять в медитации и тоже выдал бы подробнейшую информацию, как искать своего родителя.
Вы обратили, конечно, внимание на то, что у Эраста Петровича Фандорина странные методы вести расследование. То он хлопает ни с того ни с сего в ладоши, то дерется на мечах, то выводит на рисовой бумаге иероглифы, то барахтается в наполненной колотым льдом ванне. Чудак. Что за следователь без странных привычек?- кто колется и играет на скрипке, кто выращивает цветочки, кто пьет абсент — аналогии понятны. Эраст Петрович ко всему прочему еще и заикается и обладает серебряного цвета висками — в противоположность темной шевелюре на всей остальной голове. Занятно, что эти особые приметы появились на наших глазах, после «Азазеля», — Фандорин индивидуализовался, он меняется, мы даже — вот уж давно за собой не припомню — искренне сочувствуем ему и входим в личные обстоятельства. Сериал — что ж вы хотите.
Самое тяжелое для автора серии детективов — одомашнить сыщика. Тут недостаточно заставить его мыть посуду и мучиться, ехать ли в воскресенье на дачу или попить пива со школьными приятелями. Одомашнить — не только наделить особыми приметами, но — не менее важное (а, пожалуй, самое важное, это-то и упускают многочисленные детективщики!) — создать стабильную и «укутывающую» среду вокруг него, со своей мифологией и топографией. Цивилизованная среда необходима как компенсация криминальной дикости, постоянно вторгающейся в это освоенное пространство. Так у Конан-Дойля возникает Лондон, Бейкер-стрит и культ джентльмена, у Сименона — Париж с его подчеркнутой буржуазностью и т.д.
Б. Акунин поступил оригинальнее и эффективнее — его Фандорин существует не только в связи с Москвой, но и внутри, бесспорно, наиболее стабильного и освоенного пространства из всех существующих в России — литературе.
Романы о Фандорине представляют собой фактически сплошной центон из мотивов, сцен,реплик, характеров классической русской (и не только!) литературы. От Карамзина до Мисимы, от Шекспира д оБулгакова, от Гомера до Куприна. Наиважнейший источник, кстати, все же должен быть обозначен — Достоевский, главный русский детективщик.Дело не в количестве заимствованных мотивов (двойники, фальшивые биографии, газетные вырезки, клубы самоубийц, письма и скандалы — все это досталось от Ф.М.)., а в том, что стержень насквозь цитатного акунинского текста — авантюрный герой Эраст Петрович Фандорин. Авантюрных героев очень мало в классической русской литературе — едва ли не Достоевским все и ограничивается. Все остальные слишком зависят в своем поведении от социальных, семейных, биографических и прочих мотивировок. С авантюрным же героем может произойти все что угодно — он человек и только. Все остальное — костюмы, маски, декорации.
Авантюрный герой Фандорин, существующий внутри известных нам текстов, воспринимает их совершенно по-иному. То, что для нас, читателей, воспитанных на классичесих текстах, — драматургический прием, для него — улика (звук лопнувшей струны или сорвавшейся бадьи в чеховской пьесе наверняка не случаен, чудит не автор и не звукорежиссер, а крадется преступник). Для нас — психологическая деталь (кресла Собакевича и диван Манилова), для него — вещественные доказательства. Для нас —пейзаж, соответствующий настроению персонажей, для него — место преступления. Для нас — объемный характер, для него — объект, принадлежащий к какому-либо психотипу и поэтому требующий особой методики дознания.
Фандорин прочитывает литературу с помощью авантюрного кода — обнаруживается много любопытного. Особые поручения Фандорина — это как бы расследование литературных преступлений: можно легко представить себе, как он распутывает аферу с мертвыми душами, дело студента Раскольникова и обстоятельства гибели г-жи Карениной. Забавный способ обхождения с литературой.
Фандорин в некотором смысле чудовищно невежествен. Как Шерлок Холмс не знает, что земля — круглая, так Фандорину, внутри литературы, на самом деле, существующему, не приходит в голову поразмышлять над весьма интересными ситуациями, в которых он то и дело оказывается: может, права азазелевская старушка; может, зря влезли в дело Соболева? Эта литературщина, из которой ничего не следует, которая остается на уровне сюжета, — многого стоит. Читатель ждет уж идеи, проклятого вопроса, диалога с Соней, Чертом, на худой конец, со старцем Зосимой — но остается чистая цепочка событий, поддающаяся логическому осмыслению, прогнозу и анализу, но не возведению в статус общечеловеческой Прото-Ситуации (встреча со злом, человек на распутье и т.п. чушь) — ничего лишнего.
Акунин — Тарантино наоборот. У того персонажи традиционно плоские начинали рассуждать о совершенно им не свойственных вещах; у Акунина напротив — им бы пора уже как-то начать идеологизировать, воздуха в рот набрать да и выпалить все — но нет, молчат, бесстрастные, играют в детектив. От этого «наивность» текста представляется многозначительной, а автор — истинным убийцей. Вы и убили-с! — хочется прошипеть ему после очередного изящного разрешения сложнейшей ситуации. Так оно, впрочем, и есть; но об этом после.
То, что пространство, в котором совершаются преступления, — литература, обнаруживается сразу. Б. Акунин заимствует сцены, мотивы, типажи — очень много изДостоевского, Гоголя,Лермонтова, Толстого, Пушкина и т.д. Удовольствие от чтения, от этой явной вторичности — не в узнавании конкретных цитат и параллелей — вот «Идиот», а вот «Герой нашего времени», а вот «Война и мир». Это вам не кроссворд из «Книжного обозрения». Так, скорее, задается ритм чтения: как нечто неновое, знакомое, домашнее, уютное. Характерно при этом, что фандоринское пространство — Москва, с ее идущими еще от Толстого коннотациями неподдельности, настоящести, искренности; противоположен ей Петербург, где «идеи».
Отчего автором выбрана для Фандорина именно эпоха последней четверти девятнадцатого века? («Азазель» — 1876 год, «Декоратор» — 1889). Прежде всего, наверное, потому, что это время триумфа русской литературы, время наивысшей ее престижности (пародийный штрих — Фандорин даже гостиницу выбирает ту, в которой сам граф Толстой останавливался). С другой стороны, это время отчасти напоминает наш конец 20 века — становление либерализма, окончательный выбор прозападного пути, «разгул преступности». Параллели совершенно не навязываются автором — это не завуалированный рассказ про нас. Если что-то и есть, то, скорее, какие-то комические соответствия — малиновые кафтаны купчиков, поиск денег на достройку и роспись Храма, московский губернатор, афера-«пирамида» etc. Это, однако, не пародия на постсоветскую действительность — иронией автор и ограничивается.
Серия книг об Эрасте Петровиче — непросто череда похождений ловкого ищейки; это еще и жизнеописание. Каждой книге соответствует какой-то год, и промежутки между ними иногда довольно значительны. Фандорин взрослеет и меняется — в отличие от раз и навсегда сложившихся сыщиков Кристи и нестареющих суперменов типа Бонда. Там герой — только логическая машина с идиотскими привычками или плэйбой с белыми зубами. Для Акунина Фандорин важен как личность.
Фандорин — образец, Фигура. Но странная. Не типичный представитель эпохи, не винтик государственной машины, не «честный профессионал», не обиженный эпохой маргинал — известные в советском и новорусском детективе типажи. Фандорин — чудак, чиновник особых поручений, при этом обслуживающий даже не Государство, а более слабую его ветвь, московскую, как д'Артаньян при королеве, а не при Ришелье. Фандорин — совершенно не соответствующий своей эпохе тип; именно поэтому можно предположить, что Фандорин не списан с какого-то чудака той эпохи, а специально сделан для нас, нынешних читателей, не приемлющих никакой идеологии и действовать тоже не желающих. Фандорин — фигура русского либерализма конца 19 века, но не идеолог, а деятель: он спасает Россию от заговоров иностранных козней, он не дает ей превратиться в восточнославянскую диктатуру (история с Соболевым). Фандорин — мечта нынешнего либерала: человек светский, способный к действию, безусловно нравственный, при этом чудак, то есть имеющий представление о ценности приватности, privacy, человек. Автор не предлагает своего героя как образец для внелитературной действительности в той манере, как это всегда делала русская литература — нате! — а использует его для себя, для друзей дома с хорошим вкусом — «угощайтесь!» Фандорин — с одной стороны, —Новый Герой, с другой, — библиотекарь, ряженый бравым следователем, и распутывает он не кровавые преступления и заговоры, а бродячие сюжеты, блуждающие сны и перепутавшиеся мотивы.
Акунин — не просто «наши второстепенные поэты», не мастеровитый жанровый сочинитель, книги которого лет через пять будут стоять в каждом приличном доме рядом с Дюма и Стивенсоном. Не только. В соседях наверняка окажется и «Имя розы» Эко, и Павич, и Борхес, и много еще кто. Акунин — автор многоуровневый.
Верхний слой — лубочный, «наивный»: здесь комичное имя главного героя («Фандорин» — тут чувствуются воспоминания автора о красавце Жане Маре в роли журналиста Фандора и о моде на все прибалтийское 70-х годов — вроде бы и наш, и не наш — кр-расота!), здесь любимый прием фокусирования на персонаже через несобственно прямую речь («Завтрак Клариссе испортила кривляка мадам Клебер. Поразительное умение делать из своей слабости орудие эксплуатации!»). Приемом этим Акунин пользуется слишком уж часто, смакуя речевые и ментальные особенности воображаемых авторов этих монологов. Смысл этого приема — усиление позиции персонажа за счет замещения им позиции автора. Автор в «наивном» тексте не нужен. Здесь же лубочное «благородство» поступков Фандорина — он становится суммой качеств, уплощается; несмотря на те авантюрные ситуации, в которых он оказывается, мы знаем, как он отреагирует, и это успокаивает. (Когда же «разборчивый» читатель привыкает к предсказуемости реакций Фандорина — Акунин пишет финал «Декоратора».)
Следующий слой — собственно детективный, строящийся на сюжетных ситуациях, сделанный очень искусно и ловко. «Конан Дойль, Агата Кристи, Жорж Сименон и даже Эдгар По в гробу переворачиваются от зависти», — как писали про Акунина в газетах. Грубо, но правда. Далее идет слой литературный, чтение как узнавание каких-то других текстов, сцен, ходов, приемов — ничего не значащее, просто создающее ощущение среды.
Затем — римейк. Римейк — термин кинематографический, обозначающий фильм, снятый по сценарию или по мотивам уже существующего и укоренившегося в сознании фильма, но другим режиссером, с другими актерами. В римейке главное — не сюжет, а игра актеров и режиссерское решение, формальные особенности. Что с детективным жанром, по сути сюжетным, очевидно несовместимо. У Акунина достаточно много римейков отдельных сцен из классической русской литературы. Более того, по замыслу автора, один из его будущих детективов станет римейком фильма «Адъютант его превосходительства». Автор и герои как бы ничего не будут знать и на полном серьезе отыграют сюжетные ситуации, но читателю вся интрига будет известна заранее. Разве можно сказать после этого, что «Фандорин» — это обычный детектив, а не чисто игровой, литературный проект прежде всего!
(Выбор текста для римейка может быть самым невероятным; я убежден, например, что повесть «Декоратор» — отчасти римейк рекламы Nescafe «Это Ангелина!»)
Что сказать про последнюю, пятую книгу, которую вы только что прочли? «Особые поручения» — вещь странная, гениальная и пронзительно тоскливая.
На первый взгляд все просто. Две совершенно разных повести, одна очень веселая, вторая очень печальная. Общего между ними — только контрастность по отношению друг к другу. Однако если прочесть пятую книгу повнимательнее, все окажется гораздо сложнее. Я бы сказал, что в «Особых поручениях» противник Эраста Фандорина — немного не мало сам Автор. Это детективная исповедь, очередной жанровый кунштюк г-на Акунина.
«Пиковый валет» — квинтэссенция Акунинского стиля, моцартиански легкий водевиль с переодеваниями. В первой повести царит райская атмосфера (даже райский Змей присутствует — момусовский удав), читатель смеется карнавальным масленичным смехом. Антагонист Фандорина — веселый «насмешник и злопыхатель» Момус, «глумливый дурачок». Все так же легко микшируются сцены из русской классики, очень мило соединяясь в прекрасный динамичный текст. Об аферисте и обманщике из непоседливости и любви к искусству. Фандорин его в конце концов отпускает.
«Декоратор» — повесть о маньяке, серийном убийце. Тоже с переодеваниями, но гораздо менее забавными. Некто кромсает женские тела, аккуратно складывая из внутренностей хитроумные композиции. Надо сказать, метафора «тело-текст» достаточно проста, филологи пользуются ей как обыденной. Персонаж по имени Jack the Ripper выдает Автора с потрохами. Это он — Потрошитель. Жертвы Акунина — не тела, но чужие тексты. Он не выращивает деревья, не создает новые тексты, а создает композиции из старых. Он не садовник, он Декоратор. Разрывая известные тексты на цитаты, потроша их блестящим скальпелем своего странного таланта, он обнаруживает в них некую Красоту. Писатель-Декоратор — андрогин: вспомним, как ловко Акунин имитирует несобственно прямую речь своих персонажей — и мужчин, и женщин.
Серийный убийца Автор выдает на гора все новые и новые исполосованные трупы — очередные книги из серии «Приключения Эраста Фандорина». Однако ж не все коту Масленица, когда-то надо и расплачиваться. За Масленицей следует Великий пост и его апофеоз Страстная неделя, смысл которой — покаяние. Вторая повесть «Особых поручений» — покаяние Декоратора Акунина. «Декоратор» — про комплекс вины перед «нормальной» литературой, про угрызения совести Автора «новых детективов». Кто поймет эту исповедь, кто увидит ее за банальным триллером? Разве что очень проницательный читатель. Помимо базовой метафоры «тело — текст», намеков на настоящее содержание «Особых поручений» несколько. Интересно, что Декоратор хочет свалить всю вину за свои преступления на персонажа по имени Захаров — точно так же, между прочим, зовут и Акунинского издателя, которому иногда приписывают авторство Фандоринской эпопеи. Это раз. Интересно, что Соцкий, Потрошитель, — человек абсолютно вменяемый (в отличие от традиционных серийных убийц); описывается он не без симпатии; умирая, он произносит «Господи, какое счастье!» Это два. Наконец, Фандорин ведет себя совершенно скандальным, немыслимым для «благородного» персонажа образом, верша самосуд. Декоратор — экстраординарный преступник; с ним особые отношения.
Герой, расправляющийся с Автором, — потрясающий ход. Похоже, Акунину удалась сцена, равная которой есть лишь у Линча в "Твин Пиксе": когда агент Купер (на которого Фандорин здорово похож) видит в зеркале вместо своего отражения ужасного Боба, за которым охотится. Акунин увидел в зеркале Декоратора — и поспешил призвать на помощь своего Фандорина. Совершенно борхесовская история. Впрочем, возможно, мне все привиделось.
Итого: с Б.Акуниным оказалось страшно интересно. В надоевшем пыльном доме, имя которому Русская Литература, обнаружилась еще одна комната, наполненная разными хитроумными приспособлениями. В ней очень весело проводить время — прятаться, искать труп в подполе, ждать маньяка и пугать гостей склянками с ядами.
В дурацкой наивности — а не в двойном дне, не в аллюзиях — серьезность Акунинского проекта .

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: