Смерть Ахиллеса

Год издания: 2016,2013,2012,2009,2008,2007,2006,2005,2004,2001,2000,1998

Кол-во страниц: 336

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-1412-4,978-8159-1335-6,978-5-8159-1185-7,978-5-8159-0964-9,978-5-8159-0887-1,978-5-8159-0750-8,978-5-8159-0594-1,5-8159-0159-8,5-8159-0155-5,5-8159-0056-7,5-8159-0008-7

Серия : Приключения Эраста Петровича Фандорина

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 300Р

В 1882 году Эраст Фандорин возвращается в Москву после четырёхлетней дипломатической службы в Японии. Здесь он узнаёт, что его друг по балканской кампании, прославленный белый генерал, «русский Ахиллес», герой Плевны Михаил Соболев (прототип — Михаил Дмитриевич Скобелев) умер от сердечного приступа. Заподозрив, что ранняя смерть генерала могла быть вызвана другими причинами, Фандорин начинает расследование, во время которого ему придётся встретиться лицом к лицу со своим старым врагом.

Время действия — 1882 год. Эрасту Фандорину — 26 лет.

 

Издание дополнено иллюстрациями Игоря Сакурова.

Предыдущая книга — «Левиафан». 

Следующая книга — «Особые поручения».

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

Часть первая. ФАНДОРИН
Глава первая,
в которой звенья случайностей сплетаются в цепь судьбы 7
Глава вторая,
в которой Фандорин приступает к расследованию 22
Глава третья,
в которой Фандорин играет в орлянку 32
Глава четвертая,
в которой доказывается полезность архитектурных
излишеств 41
Глава пятая,
в которой Москва предстает в виде джунглей 57
Глава шестая,
в которой появляется женщина в черном 73
Глава седьмая,
в которой все скорбят, а Фандорин попусту тратит время 92
Глава восьмая,
в которой происходит катастрофа 116
Глава девятая,
в которой Фандорина ждут новые потрясения 126
Глава десятая,
в которой генерал-губернатор пьет кофе с булочкой 141
Глава одиннадцатая,
в которой дело принимает неожиданный оборот 151
Глава двенадцатая,
в которой капкан захлопывается 166

Часть вторая. АХИМАС
Скировск 189
Евгения 205
Мэтр Ликоль 219
«Троица» 240

Часть третья. БЕЛОЕ И ЧЕРНОЕ
Свейские ворота,
или Глава предпоследняя, в которой Фандорин
превращается в ничто 317
Глава последняя,
в которой все устраивается наилучшим образом 329

Почитать Развернуть Свернуть

Часть первая

ФАНДОРИН
Глава первая,
в которой звенья случайностей
сплетаются в цепь судьбы



Едва утренний петербургский поезд, еще толком не вынырнув из клубов паровозного дыма, остановился у перрона Николаевского вокзала, едва кондукторы откинули лесенки и взяли под козырек, как из вагона первого класса на платформу спрыгнул молодой человек весьма примечательной наружности. Он словно сошел с картинки парижского журнала, воспевающего моды летнего сезона 1882 года: светло-песочный чесучовый костюм, широкополая шляпа итальянской соломки, остроносые туфли с белыми гамашами и серебряными кнопками, в руке — изящная тросточка
с серебряным же набалдашником. Однако внимание привлекал не столько щегольской наряд пассажира, сколько импозантная, можно даже сказать, эффектная внешность. Молодой человек был высок, строен, широкоплеч, на мир смотрел ясными голубыми глазами, ему необычайно шли тонкие подкрученные усики, а черные, аккуратно причесанные волосы имели странную особенность — интригующе серебрились на висках.
Носильщики споро выгрузили принадлежавший молодому человеку багаж, который заслуживает отдельного описания. Помимо чемоданов и саквояжей на перрон вынесли складной велосипед, гимнастические гири и связки с книгами на разных языках. Последним из вагона спустился низенький, кривоногий азиат плотного телосложения с чрезвычайно важным толстощеким лицом. Он был одет в зеленую ливрею, очень плохо сочетавшуюся с деревянными сандалиями на ремешках и цветастым бумажным веером, что свисал на шелковом шнурке с его шеи. В руках коротышка держал четырехугольный лакированный горшок, в котором произрастала крошечная сосна, словно перенесшаяся на московский вокзал прямиком из царства лилипутов.
Оглядев скучные станционные строения, молодой человек с не вполне понятным волнением вдохнул прокопченный вокзальный воздух и прошептал: «Господи боже, шесть лет». Однако долго предаваться мечтательности ему не позволили. На пассажиров со столичного поезда уже налетели извозчики, по большей части из числа приписанных
к московским гостиницам. В бой за красавца-брюнета, смотревшегося завидным клиентом, вступили лихачи из четырех гостиниц, что считались в первопрестольной самыми шикарными — «Метрополя», «Лоскутной», «Дрездена»
и «Дюссо».
— А вот в «Метрополь» пожалуйте! — воскликнул первый. — Новейший отель по истинно европейскому обычаю! А для китайца вашего при нумере особая каморка имеется!
— Это не к-китаец, а японец, — объяснил молодой человек, причем обнаружилось, что он слегка заикается. — И я бы желал, чтобы он поселился вместе со мной.
— Так извольте к нам, в «Лоскутную»! — оттеснил конкурента плечом второй извозчик. — Ежели снимаете нумер от пяти рублей, доставляем бесплатно. Домчу с ветерком!
— В «Лоскутной» я когда-то останавливался, — сообщил молодой человек. — Хорошая гостиница.
— Зачем вам, барин, энтот муравейник, — вступил
в схватку третий. — У нас в «Дрездене» тишь, благолепие, и окошки прямо на Тверскую, на дом князя-губернатора.
Пассажир заинтересовался:
— В самом деле? Это очень удобно. Я, видите ли, как раз должен служить у его сиятельства. Пожалуй...
— Эх, сударь! — вскричал последний из кучеров, молодой франт в малиновой жилетке, с набриолиненным до зеркального блеска пробором. — У Дюссо все наилучшие писатели останавливались — и Достоевский, и граф Толстой,
и сам господин Крестовский.
Уловка гостиничного психолога, обратившего внимание на связки с книгами, удалась. Красавец-брюнет ахнул:
— Неужто граф Толстой?
— А как же, чуть в Москву пожалуют, так первым делом к нам-с. — Малиновый уже подхватил два чемодана
и деловито прикрикнул на японца. — Ходя-ходя, твоя за мной носи!
— Ну к Дюссо, так к Дюссо, — пожал плечами молодой человек, не ведая, что это его решение станет первым звеном в роковой цепочке последующих событий.
— Ах, Маса, как Москва-то переменилась, — все повторял по-японски красавчик, беспрестанно вертясь на кожаном сиденье пролетки. — Прямо не узнать. Мостовая вся булыжная, не то что в Токио. Сколько чистой публики! Смотри, это конка, она по маршруту ходит. И дама наверху, на империале! А прежде дам наверх не пускали — неприлично.
— Почему, господин? — спросил Маса, которого полностью звали Масахиро Сибата.
— Ну как же, чтоб с нижней площадки не подглядывали, когда дама по лесенке поднимается.
— Европейские глупости и варварство, — пожал плечами слуга. — А я вам, господин, вот что скажу. Как только прибудем на постоялый двор, надо будет поскорей куртизанку вызвать к вам, и чтоб непременно первого разряда.
А мне можно третьего. Тут хорошие женщины. Высокие, толстые. Гораздо лучше японок.
— Отстань ты со своей ерундой, — рассердился молодой человек. — Слушать противно.
Японец неодобрительно покачал головой:
— Ну сколько можно печалиться по Мидори-сан? Вздыхать из-за женщины, которую никогда больше не увидишь — пустое занятие.
Но его хозяин все-таки вздохнул, а потом еще раз и, видно, чтобы отвлечься от грустных мыслей, спросил у кучера (как раз проезжали Страстной монастырь):
— А кому это на б-бульваре памятник поставили? Неужто лорду Байрону?
— Пушкин это, Александр Сергеич, — укоризненно обернулся возница. Молодой человек покраснел и опять залопотал что-то по-ненашему, обращаясь к косоглазому коротышке. Извозчик разобрал только трижды повторенное слово «Пусикин».
Гостиница «Дюссо» содержалась на манер самых лучших парижских — с ливрейным швейцаром у парадного подъезда, с просторным вестибюлем, где в кадках росли азалии и магнолии, с собственным рестораном. Пассажир
с петербургского поезда снял хороший шестирублевый нумер с окнами на Театральный проезд, записался в книге коллежским асессором Эрастом Петровичем Фандориным и с любопытством подошел к большой черной доске, на которой по европейскому обыкновению были мелом написаны имена постояльцев.
Сверху крупно, с завитушками, число: *. Чуть ниже, на самом почетном месте, каллиграфически выведено: Генерал-адъютант, генерал от инфантерии М.Д.Соболев — ? 47.
— Не может быть! — воскликнул коллежский асессор. — Какая удача! — И, обернувшись к портье, спросил. —
У себя ли его высокопревосходительство? Мы с ним д-давние знакомцы!
— Так точно, у себя-с, — поклонился служитель. — Только вчера въехали. Со свитой. Все угольное помещение заняли, вон за той дверью коридор весь ихний-с. Но пока почивают, и тревожить не велено-с.
— Мишель? В полдевятого утра? — изумился Фандорин. — Это на него непохоже. Впрочем, люди меняются.
Извольте передать г-генералу, что я в нумере двадцатом — он непременно захочет меня видеть.
И молодой человек повернулся идти, но тут произошла еще одна случайность, которой суждено было стать вторым звеном в хитроумной вязи судьбы. Дверь, ведущая
в занятый высоким гостем коридор, внезапно приоткрылась, и оттуда выглянул чернобровый и чубатый казачий офицер с орлиным носом и впалыми, синеватыми от небритости щеками.
— Человек! — зычно крикнул он, нетерпеливо тряхнув листком бумаги. — Пошли на телеграф депешу отправить. Живо!
— Гукмасов, вы? — Эраст Петрович распростер объятья. — Сколько лет, сколько зим! Что, все Патроклом при нашем Ахиллесе? И уже есаул. П-поздравляю!
Однако этот дружественный возглас не произвел на офицера никакого впечатления, а если и произвел, то неблагоприятное. Есаул обжег молодого щеголя недобрым взглядом черных цыганских глаз и ни слова больше не говоря захлопнул дверь. Фандорин так и застыл в нелепой позе с раскинутыми в стороны руками — будто хотел пуститься в пляс да передумал.
— В самом деле, — смущенно пробормотал он. — Как все п-переменилось — и город, и люди.
— Не прикажете ли завтрак в нумер? — спросил портье, делая вид, что не заметил асессорова конфуза.
— Нет, не нужно, — ответил тот. — Пусть лучше принесут из погреба ведро льду. А, пожалуй, что и д-два.
В номере, просторном и богато обставленном, постоялец повел себя весьма необычно. Он разделся догола, перевернулся вниз головой и, почти не касаясь стены ногами, десять раз отжался от пола на руках. Слугу-японца поведение господина ничуть не удивило. Приняв от коридорного два ведра, наполненные колотым льдом, азиат высыпал аккуратные серые кубы в ванну, налил туда холодной воды из медного крана и стал ждать, пока коллежский асессор закончит свою диковинную гимнастику.
Минуту спустя раскрасневшийся от экзерциций Фандорин вошел в ванную комнату и решительно опустился в устрашающую ледяную купель.
— Маса, достань вицмундир. Ордена. В бархатных коробочках. Поеду представляться князю.
Говорил он коротко, сквозь стиснутые зубы. Очевидно, купание требовало изрядных волевых усилий.
— К самому императорскому наместнику, вашему новому господину? — почтительно спросил Маса. — Тогда я достану и меч. Без меча никак невозможно. Одно дело — русский посол в Токио, которому вы служили раньше,
с ним можно было не церемониться. И совсем другое — губернатор такого большого каменного города. Даже и не спорьте.
Он отлучился и вскоре вернулся с парадной чиновничьей шпагой, благоговейно неся ее на вытянутых руках.
Очевидно поняв, что спорить бесполезно, Эраст Петрович только вздохнул.
— Так как насчет куртизанки, господин? — спросил Маса, обеспокоенно глядя на голубое от холода лицо хозяина. — Здоровье прежде всего.
— Пошел к черту. — Фандорин, клацая зубами, поднялся. — П-полотенце и одеваться.

— Входите, голубчик, входите. А мы вас тут поджидаем. Так сказать, тайный синедрион в полном составе, хе-хе.
Такими словами приветствовал принаряженного коллежского асессора всемогущий хозяин матушки-Москвы князь Владимир Андреевич Долгорукой.
— Да что ж вы стали на пороге? Пожалуйте вот сюда,
в кресло. И зря в мундир вырядились, да еще при шпаге. Ко мне можно попросту, в сюртуке.
За шесть лет, которые Эраст Петрович провел в заграничных странствиях, старый генерал-губернатор сильно сдал. Каштановые кудри (явно искусственного происхождения) никак не желали прийти к соглашению с изборожденным глубокими морщинами лицом, в вислых усах
и пышных бакенбардах подозрительно отсутствовали седые волоски, а чересчур молодецкая осанка наводила на мысль о корсете. Полтора десятка лет правил князь первопрестольной, правил мягко, но хватко, за что недруги называли его Юрием Долгоруким и Володей Большое Гнездо,
а доброжелатели Владимиром Красно Солнышко.
— Вот и наш заморский гость, — сказал губернатор, — обращаясь к двум важным господам, военному и статскому, сидевшим в креслах подле необъятного письменного стола. — Мой новый чиновник особых поручений коллежский асессор Фандорин. Назначен ко мне из Петербурга,
а прежде служил в нашем посольстве на самом краю света, в Японской империи. Знакомьтесь, голубчик, — обернулся князь к Фандорину. — Московский обер-полицеймейстер Караченцев Евгений Осипович. Опора законности и порядка. — Он жестом показал на рыжего свитского генерала со спокойным, цепким взглядом карих, чуть навыкате глаз. — А это мой Петруша, для вас Петр Парменович Хуртинский, надворный советник и правитель секретного отделения генерал-губернаторской канцелярии. Что на Москве ни случись, Петруша сразу узнаёт и мне доносит.
Пухлый господин лет сорока, с ювелирно уложенным зачесом на продолговатой голове, с подпертыми крахмальным воротничком сытыми щечками и сонно полуприкрытыми веками чинно кивнул.
— Я, голубчик, неслучайно вас именно в пятницу пожаловать попросил, — задушевно произнес губернатор. — Как раз по пятницам в одиннадцатом часу у меня заведено разные секретно-деликатные дела обсуждать. Сейчас вот намечено тонкого вопроса коснуться — где достать денег на завершение росписи Храма. Святое дело, крест мой многолетний. — Он набожно перекрестился. — Интриги там промеж художников, да и воровства хватает. Будем думать, как с московских толстосумов на богоугодное дело миллион вытрясти. Что ж, господа секретчики, было вас двое, теперь будет трое. Как говорится, совет да любовь. Вы ведь, господин Фандорин, ко мне как раз для тайных дел назначены, не правда ли? Рекомендации у вас отличные, не по годам. Чувствуется, что человек вы бывалый.
Он испытующе глянул новенькому в глаза, но тот выдержал взгляд и даже, кажется, без особого трепета.
— Я ведь вас помню, — вновь превратился в доброго дедушку Долгорукой. — Был на вашем венчании, как же. Все, все помню... Возмужали, сильно переменились. Ну да и мы не молодеем. Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, я церемоний не люблю...
И как бы ненароком пододвинул к себе формулярный список новичка — фамилию-то запомнил, да имя-отчество из головы выскочило. А в таких делах, знал опытнейший Владимир Андреевич, промашки давать нельзя. Всякому человеку обидно, когда его имя путают, и уж тем более ни к чему без нужды подчиненных обижать.
Эраст Петрович — вот как его звали, красавчика этого. При взгляде на раскрытый формуляр князь нахмурился, потому что список был нехорош. Опасностью попахивало от списка. Уже не раз и не два просмотрел генерал-губернатор личное дело своего нового сотрудника, а ясности не прибавилось.
Формуляр и в самом деле выглядел претаинственно. Ну, 26-ти лет, православного вероисповедания, потомственный дворянин, уроженец Москвы. Это ладно. По окончании гимназии, согласно прошению, приказом по московской полиции утвержден в чине коллежского регистратора и определен на должность письмоводителя в Сыскное управление. Это тоже понятно. Но затем начинались сплошные чудеса. Что это, спрашивается, такое — уже через два месяца: «За отличную усердную превосходную службу Всемилостивейше произведен вне всякой очереди в чин титулярного советника с зачислением по Министерству иностранных дел»? А далее, в графе «награждения» и того пуще: «Орден Св. Владимира 4 степени за дело “Азазель” (секретный фонд Отдельного корпуса жандармов)»; «орден Св. Станислава 3 степени за дело “Турецкий гамбит” (секретный фонд Военного министерства)»; «орден Св. Анны 4 степени за дело “Алмазная колесница” (секретный фонд Министерства иностранных дел)». Сплошные секреты!
Эраст Петрович деликатно, но зорко посматривал на высокое начальство и в минуту составил первое впечатление — в целом благоприятное. Стар князь, но из ума еще не выжил и, кажется, не без актерства. Не укрылось от внимания коллежского асессора и затруднение, обозначившееся на физиономии его сиятельства при просмотре формулярного списка. Фандорин сочувственно вздохнул, ибо хотя своего личного дела не читал, но примерно представлял себе, что там может быть написано.
Воспользовавшись возникшей паузой, Эраст Петрович взглянул на двух чиновников, которым по долгу службы полагалось ведать всеми московскими тайнами. Хуртинский ласково щурился, улыбался одними губами — вроде бы приветливо, но в то же время как бы и не тебе, а неким собственным мечтаниям. На улыбку надворного советника Эраст Петрович не ответил — этот тип людей он знал слишком хорошо и очень не любил. Вот обер-полицеймейстер ему скорее понравился, и генералу Фандорин слегка улыбнулся — без малейшей, однако, искательности. Генерал учтиво покивал, но, странное дело, посматривал на молодого человека не без жалости. Эраст Петрович над этим ломать голову не стал — со временем разъяснится — и снова обернулся к князю. Тот тоже вовсю участвовал в этом безмолвном, но, впрочем, не выходившем за рамки приличий смотринном ритуале.
На лбу у князя прорезалась одна особенно глубокая морщина, свидетельствовавшая о крайней степени задумчивости. Главная мысль у его сиятельства была сейчас такая:
«А не камарилья ли тебя подослала, милый юноша? Не под меня ли копать? Очень похоже на то. Мало мне Караченцева».
А жалостливый взгляд обер-полицеймейстера был вызван обстоятельствами иного рода. В кармане у Евгения Осиповича лежало письмо от прямого начальника — директора Департамента государственной полиции Плевако. Старый друг и покровитель Вячеслав Константинович писал приватным образом, что Фандорин — человечек толковый
и заслуженный, в свое время пользовался доверием покойного государя и в особенности бывшего шефа жандармов, однако за годы заграничной службы от большой политики отстал и услан в Москву, ибо в столице применения ему не сыскалось. Евгению Осиповичу молодой человек на первый взгляд показался симпатичным — остроглазый такой, держится с достоинством. Не знает, бедняга, что высшие сферы на нем поставили крест. Приписали к старой калоше, вскорости предназначенной на помойку. Такие вот думы были у генерала Караченцева.
А о чем думал Петр Парменович Хуртинский — бог весть. Больно уж таинственного хода мысли был мужчина.
Немой сцене положило конец появление нового персонажа, бесшумно выплывшего откуда-то из внутренних губернаторских покоев. Это был высокий тощий старик
в потертой ливрее с лысым блестящим черепом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. В руках старик держал серебряный поднос с какими-то склянками и стаканчиками.
— Ваше сиятельство, — сварливо сказал ливрейный. — Пора от запора отвар кушать. Сами потом жаловаться станете, что Фрол не заставил. Забыли, как вчера-то кряхтели да плакались? То-то. Нут-ко, ротик раскройте.
Такой же тиран, как мой Маса, подумал Фандорин, хотя обличья прямо противоположного. И что за порода этакая на нашу голову!
— Да-да, Фролушка, — сразу же капитулировал князь. — Я выпью, выпью. Это, Эраст Петрович, мой камердинер Ведищев Фрол Григорьич. С младых ногтей меня опекает.
А вы что же, господа? Не угодно ли? Славный травничек. На вкус гадкий, но от несварения исключительно помогает и работу кишечника стимулирует превосходнейшим образом. Фрол, налей-ка им.
Караченцев и Фандорин от травничка наотрез отказались, а Хуртинский выпил и даже уверил, что вкус не лишен своеобразной приятности.
Фрол дал князю запить отвар сладкой наливочкой
и закусить тартинкой (Хуртинскому не предложил), вытер его сиятельству губы батистовой салфеточкой.
— Ну-с, Эраст Петрович, какими же такими особыми поручениями мне вас занять? Ума не приложу, — развел руками замаслившийся от наливочки Долгорукой. — Советников по таинственным делам у меня, как видите, хватает. Ну да ничего, не тушуйтесь. Обживитесь, присмотритесь...
Он неопределенно махнул и мысленно прибавил: «А мы пока разберемся, что ты за воробей».
Тут допотопные, с измаильским барельефом, часы гулко пробили одиннадцать раз, и подстегнулось третье звено, замкнувшее фатальную цепочку совпадений.
Дверь, что вела в приемную, распахнулась безо всякого стука, и в щель просунулась перекошенная физиономия секретаря. По кабинету пронесся невидимый, но безошибочный ток Чрезвычайного События.
— Ваше сиятельство, беда! — дрожащим голосом объявил чиновник. — Генерал Соболев умер! Тут его личный ординарец есаул Гукмасов.
На присутствующих эта новость подействовала по-разному — в соответствии со складом натуры. Генерал-губернатор махнул на скорбного вестника рукой — мол, изыди, не желаю верить — и той же рукой перекрестился. Начальник секретного отделения на миг приоткрыл глаза в полную ширину и немедленно опять смежил веки. Рыжий обер-полицеймейстер вскочил на ноги, а на лице коллежского асессора отразились два чувства: сначала сильнейшее волнение, а сразу вслед за тем глубокая задумчивость, не покидавшая его в продолжение всей последующей сцены.
— Ты зови есаула-то, Иннокентий, — мягко велел секретарю Долгорукой. — Вот ведь горе какое.
В комнату, чеканя шаг и звеня шпорами, вошел давешний лихой офицер, что не пожелал в гостинице броситься
в объятья Эрасту Петровичу. Теперь он был чисто выбрит,
в парадном лейб-казацком мундире и при целом иконостасе крестов и медалей.
— Ваше высокопревосходительство, старший ординарец генерал-адъютанта Михал Дмитрича Соболева есаул Гукмасов! — представился офицер. — Горестная весть... — Он сделал над собой усилие, дернул разбойничьим черным усом и продолжил. — Господин командующий 4-ым корпусом прибыл вчера из Минска проездом в свое рязанское имение и остановился в гостинице «Дюссо». Сегодня
утром Михал Дмитрич долго не выходил из номера. Мы забеспокоились, стали стучать — не отвечает. Тогда осмелились войти, а он... — Есаул сделал еще одно титаническое усилие и добился-таки, договорил, так и не дрогнув голосом. — А господин генерал в кресле сидит. Мертвый... Вызвали врача. Говорит, ничего нельзя сделать. Уж и тело остыло.
— Ай-ай-ай, — подпер щеку губернатор. — Как же это? Ведь Михаил Дмитриевич молод. Поди, и сорока нет?
— Тридцать восемь ему было, тридцать девятый, — тем же напряженным, вот-вот сорвется, голосом доложил Гукмасов и быстро заморгал.
— А что за причина смерти? — спросил Караченцев, нахмурившись. — Разве генерал болел?
— Никак нет. Был здоров, бодр и весел. Врач предполагает удар либо паралич сердца.
— Ладно, ты иди, иди, — отпустил ординарца потрясенный известием князь. — Все, что нужно, сделаю и государя извещу. Иди. — А когда за есаулом закрылась дверь, сокрушенно вздохнул. — Ох, господа, теперь начнется. Шутка ли — такой человек, любимец всей России. Да что России — вся Европа Белого Генерала знает... А я к нему сегодня с визитом собирался... Петруша, ты отошли депешу государю императору, ну, сам там сообразишь. Нет, наперед покажи мне. А после распорядись насчет траура, панихиды и... Ну, сам знаешь. Вы, Евгений Осипович, порядок мне обеспечьте. Как слух пройдет, вся Москва к Дюссо хлынет. Так смотрите, чтоб никого не передавили, расчувствовавшись. Я москвичей-то знаю. И чтоб чинно все было, прилично.
Обер-полицеймейстер кивнул и взял с кресла папку для доклада.
— Разрешите идти, ваше сиятельство?
— Ступайте. Охо-хо, шуму-то, шуму-то будет. — Князь вдруг встрепенулся. — А что, господа, ведь, пожалуй,
и государь прибудет? Непременно прибудет! Ведь не кто-нибудь, сам герой Плевны и Туркестана Богу душу отдал. Рыцарь без страха и упрека, недаром Ахиллесом прозван. Дворец кремлевский надо подготовить. Это уж я сам...
Хуртинский и Караченцев подались к двери, готовые
к исполнению полученных поручений, а коллежский асессор как ни в чем не бывало сидел в кресле и смотрел на князя с некоторым недоумением.
— Ах да, голубчик Эраст Петрович, — вспомнил про новенького Долгорукой. — Не до вас теперь, сами видите. Вы уж пока обвыкайтесь. Ну, и будьте близко. Может, поручу что-нибудь. Дела всем хватит. Ох, беда, беда...
— А что же, ваше сиятельство, расследования не б-будет? — внезапно спросил Фандорин. — Такое значительное лицо. И смерть странная. Надо бы разобраться.
— Какое еще расследование, — досадливо поморщился князь. — Говорят же вам, государь прибудет.
— Я однако же имею основания предполагать, что здесь дело нечисто, — с поразительным спокойствием заявил коллежский асессор.
Его слова произвели впечатление разорвавшейся гранаты.
— Что за нелепая фантазия! — вскричал Караченцев, разом утратив к молодому человеку всякую симпатию.
— Основания? — презрительно бросил Хуртинский. — Какие у вас могут быть основания? Откуда вы вообще можете что-либо знать?
Эраст Петрович на надворного советника даже не взглянул, а обратился прямо к губернатору:
— Изволите ли видеть, ваше сиятельство, по случайности я остановился как раз у Дюссо. Это раз. Михаила Дмитриевича я знаю с д-давних пор. Он всегда встает с рассветом, и вообразить, что генерал стал бы почивать до столь позднего часа, совершенно невозможно. Свита забеспокоилась бы уже в шесть утра. Это два. Я же видел есаула Гукмасова, которого тоже отлично знаю, в п-половине девятого.
И он был небрит. Это три.
Здесь Фандорин сделал многозначительную паузу, словно последнее сообщение имело какую-то особенную важность.
— Небрит? И что с того? — недоуменно спросил обер-полицеймейстер.
— А то, ваше превосходительство, что никогда и ни при каких обстоятельствах Гукмасов не может быть небритым в половине девятого утра. Я прошел с этим человеком
б-балканскую кампанию. Он аккуратен до педантизма и никогда не выходил из своей палатки не побрившись, даже если воды не было и приходилось растапливать снег. Полагаю, что Гукмасов с самого раннего утра знал, что его начальник мертв. Если знал, то почему так долго молчал? Это четыре. Надобно разобраться. Тем более, если приедет г-государь.
Последнее замечание, кажется, подействовало на губернатора сильнее всего.
— Что ж, Эраст Петрович прав, — сказал князь поднимаясь. — Тут дело государственное. Назначаю негласное расследование обстоятельств кончины генерал-адъютанта Соболева. И без вскрытия, видно, не обойтись. Но только смотрите, Евгений Осипович, аккуратненько, без огласки. И так слухов будет... Петруша, слухи будешь собирать
и докладывать мне лично. Расследование, разумеется, проведет Евгений Осипович. Да, не забудьте насчет бальзамирования распорядиться. С героем многие проститься захотят, а лето жаркое. Неровен час протухнет. Что же до вас, Эраст Петрович, то коли уж судьба поместила вас в «Дюссо» и коли вы так хорошо знали покойного, попробуйте разобраться в этом деле со своей стороны, действуя, так сказать, партикулярным образом. Благо вас в Москве пока не знают. Вы ведь чиновник особых поручений — так вот вам особое, уж особее не бывает.

Глава вторая,
в которой Фандорин
приступает к расследованию



К расследованию обстоятельств смерти прославленного полководца и всенародного любимца Эраст Петрович приступил довольно странно. С превеликим трудом прорвавшись в гостиницу, со всех сторон окруженную двойным кордоном полиции и скорбящими москвичами (горестные слухи испокон веку распространялись по древнему городу быстрей, чем ненасытные августовские пожары), молодой человек, не глядя ни вправо, ни влево, поднялся в свой двадцатый номер, бросил слуге фуражку и шпагу, а на расспросы лишь качнул головой. Привычный Маса понимающе поклонился и проворно расстелил на полу соломенную циновку. Куцую шпажонку почтительно обернул шелком и положил на шифоньер, сам же, ни слова не говоря, вышел в коридор
и встал спиной к двери в позе грозного бога Фудомё, повелителя пламени. Когда по коридору кто-то шел, Маса прикладывал палец к губам, укоризненно цыкал языком и показывал то на запертую дверь, то куда-то в область своего
пупка. В результате по этажу мигом разнесся слух, что
в двадцатом остановилась китайская принцесса на сносях
и будто бы даже уже рожает.
А тем временем Фандорин сидел на циновке и был абсолютно неподвижен. Колени ровно расставлены, тело расслаблено, кисти вывернуты ладонями вверх. Взгляд коллежского асессора был устремлен на собственный живот, если точнее — на нижнюю пуговицу вицмундира. Где-то там, под золотым двуглавым орлом, располагалась магическая точка тандэн, источник и центр духовной энергии. Если отрешиться от всех помыслов и всецело отдаться постижению самого себя, то в душе наступит просветление,
и самая головоломная проблема предстанет в виде простом, ясном и разрешимом. Эраст Петрович изо всех сил старался отрешиться и просветлеть, что очень непросто и достигается лишь путем долгой тренировки. Природная живость мысли и проистекающая отсюда нетерпеливость делали упражнение в самоконцентрации особенно трудным. Но, как сказал Конфуций, благородный муж идет не тем путем, что легок, а тем, что труден, и потому Фандорин упорно всматривался в проклятую пуговицу, дожидаясь результата.
Сначала мысли никак не желали отступать, а, наоборот, плескались и бились, как рыбешки на мелководье. Потом все внешние звуки постепенно стали отдаляться и исчезли вовсе, рыбешки уплыли на глубину, а в голове заклубился туман. Эраст Петрович разглядывал золотой металлический кружок с гербом и ни о чем не думал. Секунду, минуту или, может быть, час спустя императорский орел вдруг явственно качнул обеими головами, корона заиграла искорками, и Эраст Петрович встрепенулся. План действий составился сам собой.
Кликнув Масу, Фандорин велел подать сюртук и, пока переодевался, коротко объяснил своему вассалу, в чем суть дела.
Дальнейшие передвижения коллежского асессора ограничивались пределами гостиницы и происходили по маршруту: вестибюль — швейцарская — ресторан. Переговоры с гостиничной прислугой заняли не час и не два, так что
у двери отсека, который в «Дюссо» уже прозвали «соболевским», Эраст Петрович появился ближе к вечеру, когда тени стали длинными, а солнечный свет густым и тягучим, как липовый мед.
Фандорин назвался жандарму, сторожившему вход
в коридор, и был немедленно впущен в царство печали, где говорили только шепотом, а передвигались исключительно на цыпочках. Номер 47, куда вчера въехал доблестный генерал, состоял из гостиной и спальни. В первой из комнат собралось довольно много народу — Эраст Петрович увидел Караченцева с чинами жандармерии, адъютантов и ординарцев покойного, управляющего гостиницей, а в углу, ткнувшись носом в портьеру, глухо рыдал камердинер Соболева, известный всей России Лукич. Все словно ждали чего-то, то и дело поглядывая на закрытую дверь спальни. К Фандорину подошел обер-полицеймейстер и вполголоса пробасил:
— Профессор судебной медицины Веллинг проводит вскрытие. Что-то долго очень. Поскорей бы уж.
Словно вняв пожеланию генерала, белая, с резными львиными мордами, дверь дернулась и со скрипом отворилась. В гостиной сразу стало очень тихо. На пороге появился седой господин с брыластым, недовольным лицом, в кожаном фартуке, над которым посверкивал эмалью аннинский крест.
— Ну вот, ваше превосходительство, кончено, — мрачно произнес брыластый, который, видимо, и был профессором Веллингом. — Могу изложить.
Генерал оглядел комнату и повеселевшим голосом сказал:
— Со мной войдут Фандорин, Гукмасов и вот вы. —
Он небрежно мотнул подбородком на управляющего. — Остальных прошу дожидаться здесь.
Первое, что увидел Эраст Петрович, войдя в обитель смерти, — перетянутое черным шарфом зеркало в игривой бронзовой раме. Тело усопшего лежало не на кровати, а на столе, видимо, перетащенном из гостиной. Взглянув на очерченный белой простыней контур, Фандорин перекрестился и на минуту забыл о следствии, вспомнив красивого, храброго, сильного человека, которого знал когда-то и который теперь превратился в продолговатый предмет неясных очертаний.
— Дело очевидное, — сухо начал профессор. — Ничего подозрительного не обнаружено. Я еще сделаю анализы в лаборатории, но абсолютно уверен, что жизнедеятельность прекратилась в результате паралича сердечной мышцы. Налицо также паралич правого легкого, но это, вероятнее всего, не причина, а следствие. Смерть наступила мгновенн

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: