Статский советник (покет)

Год издания: 2013,2010,2009,2008,2005,2003,2002

Кол-во страниц: 368

Переплёт: мягкий

ISBN: 978-8159-1377-6,978-5-8159-1159-8,978-5-8159-0969-4,978-5-8159-0936-6,978-5-8159-0855-0,978-5-8159-0675-4,5-8159-0337-X,5-8159-0111-3

Серия : Приключения Эраста Петровича Фандорина

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 135Р

1891 год. Брожение в умах, революционные идеи популярны среди молодёжи, повсюду возникают революционные кружки. Но не для всех это только мода.

Группа, называющая себя «Б. Г.» работает точно и дерзко. Убит сибирский генерал-губернатор, убийца — человек, предъявивший документы Эраста Фандорина. Эраст Петрович принимает вызов и берется за расследование. Кто стоит за буквами «Б. Г.»? Что сделало их террористами? Ради чего они совершают свои кровавые преступления?

Время действия — 1891 год. Эрасту Фандорину — 35 лет.

Предыдущая книга — «Особые поручения». 

Следующая книга — «Коронация». 

 

Почитать Развернуть Свернуть

Пролог


По левой стороне окна были слепые, в сплошных бельмах наледи и мокрого снега. Ветер кидал липкие, мягкие хлопья в жалостно дребезжащие стекла, раскачивал тяжелую тушу вагона, все не терял надежды спихнуть поезд со скользких рельсов и покатить его черной колбасой по широкой белой равнине — через замерзшую речку, через мертвые поля, прямиком к дальнему лесу, смутно темневшему на стыке земли и неба.
Весь этот печальный ландшафт можно было рассмотреть через окна по правой стороне, замечательно чистые и зрячие, да только что на него смотреть? Ну снег, ну разбойничий свист ветра, ну мутное низкое небо — тьма, холод и смерть.
Зато внутри, в министерском салон-вагоне, было славно: уютный мрак, подсиненный голубым шелковым абажуром, потрескивание дров за бронзовой дверцей печки, ритмичное звяканье ложечки о стакан. Небольшой, но отлично оборудованный кабинет — со столом для совещаний, с кожаными креслами, с картой империи на стене — несся со скоростью пятьдесят верст в час сквозь пургу, нежить и ненастный зимний рассвет.
В одном из кресел, накрывшись до самого подбородка шотландским пледом, дремал старик с властным и мужественным лицом. Даже во сне седые брови были сурово сдвинуты, в углах жесткого рта залегла скорбная складка, морщинистые веки то и дело нервно подрагивали. Раскачивающийся круг света от лампы выхватил из полутьмы крепкую руку, лежавшую на подлокотнике красного дерева, сверкнул алмазным перстнем на безымянном пальце.
На столе, прямо под абажуром, лежала стопка газет. Сверху — нелегальная цюрихская «Воля народа», совсем свежая, позавчерашняя. На развернутой полосе статья, сердито отчеркнутая красным карандашом:

Палача прячут от возмездия
Редакции стало известно из самого верного источника, что генерал-адъютант Храпов, в минувший четверг отрешенный от должности товарища министра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов, в ближайшем времени будет назначен сибирским генерал-губернатором и немедленно отправится к новому месту службы.
Мотивы этого перемещения слишком понятны. Царь хочет спасти Храпова от народной мести, на время упрятав своего цепного пса подальше от столиц. Но приговор нашей партии, объявленный кровавому сатрапу, остается в силе. Отдав изуверский приказ подвергнуть порке политическую заключенную Полину Иванцову, Храпов поставил себя вне законов человечности. Он не может оставаться в живых. Палачу дважды удалось спастись от мстителей, но он все равно обречен.
Из того же источника нам стало известно, что Храпову уже обещан портфель министра внутренних дел. Назначение в Сибирь является временной мерой, призванной вывести Храпова из-под карающего меча народного гнева. Царские опричники рассчитывают открыть и уничтожить нашу Боевую Группу, которой поручено привести приговор над палачом в исполнение. Когда же опасность минует, Храпов триумфально вернется в Петербург и станет полновластным временщиком.
Этому не бывать! Загубленные жизни наших товарищей взывают о возмездии.
Не вынесшая позора Иванцова удавилась в карцере. Ей было всего семнадцать лет.
Двадцатитрехлетняя курсистка Скокова стреляла в сатрапа, не попала и была повешена.
Наш товарищ из Боевой Группы, имя которого хра- нится в тайне, был убит осколком собственной бомбы, а Храпов опять уцелел.
Ничего, ваше высокопревосходительство, как веревочке ни виться, а конца не миновать. Наша Боевая Группа отыщет вас и в Сибири.
Приятного путешествия!

Паровоз заполошно взревел, сначала протяжно, потом короткими гудками: У-у-у! У! У! У!
Губы спящего беспокойно дрогнули, с них сорвался глухой стон. Глаза раскрылись, недоуменно метнулись влево — на белые окна, вправо — на черные, и взгляд прояснился, стал осмысленным, острым. Суровый старик откинул плед (под которым обнаружились бархатная курточка, белая сорочка, черный галстук), пожевал сухими губами и позвонил в колокольчик.
Через мгновение дверь, что вела из кабинета в приемную, открылась. Поправляя портупею, влетел молодцеватый подполковник в синем жандармском мундире с белыми аксельбантами.
— С добрым утром, ваше высокопревосходительство!
— Тверь проехали? — густым голосом спросил генерал, не ответив на приветствие.
— Так точно, Иван Федорович. К Клину подъезжаем.
— Как так к Клину? — засердился сидящий. — Уже? Почему раньше не разбудил? Проспал?
Офицер потер мятую щеку.
— Никак нет. Видел, что вы уснули. Думаю, пусть Иван Федорович хоть немножко поспят. Ничего, успеете и умыться, и одеться, и чаю попить. До Москвы еще час целый.
Поезд сбавил ход, готовясь тормозить. За окнами замелькали огни, стали видны редкие фонари, заснеженные крыши.
Генерал зевнул.
— Ладно, пусть поставят самовар. Что-то не проснусь никак.
Жандарм откозырял и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.
В приемной горел яркий свет, пахло ликером и сигарным дымом. Подле письменного стола, подперев голову, сидел еще один офицер — белобрысый, розоволицый, со светлыми бровями и поросячьими ресницами. Он потянулся, хрустнул суставами, спросил у подполковника:
— Ну, что там?
— Чаю хочет. Я распоряжусь.
— А-а, — протянул альбинос и глянул в окно. — Это что, Клин? Садись, Мишель. Я скажу про самовар. Выйду, ноги разомну. Заодно проверю, не дрыхнут ли, черти.
Он встал, одернул мундир и, позванивая шпорами, вышел в третью комнату чудо-вагона. Тут уж все было совсем просто: стулья вдоль стен, вешалки для верхней одежды, в углу столик с посудой и самоваром. Двое крепких мужчин в одинаковых камлотовых тройках и с одинаково подкрученными усами (только у одного песочными, а у второго рыжими) неподвижно сидели друг напротив друга. Еще двое спали на сдвинутых стульях.
Те, что сидели, при появлении белобрысого вскочили, но офицер приложил палец к губам — пусть, мол, спят — показал на самовар и шепотом сказал:
— Чаю его высокопревосходительству. Уф, душно. Выйду воздуха глотну.
В тамбуре вытянулись в струнку двое жандармов с карабинами. Тамбур не протапливался, и часовые были в шинелях, шапках, башлыках.
— Скоро сменяетесь? — спросил офицер, натягивая белые перчатки и вглядываясь в медленно наплывающий перрон.
— Только заступили, ваше благородие! — гаркнул старший по караулу. — Теперь до самой Москвы.
— Ну-ну.
Альбинос толкнул тяжелую дверь, и в вагон дунуло свежим ветром, мокрым снегом, мазутом.
— Восемь часов, а едва засерело, — вздохнул офицер, ни к кому не обращаясь, и спустился на ступеньку.
Поезд еще не остановился, еще скрипел и скрежетал тормозами, а по платформе к салон-вагону уже спешили двое: один низенький, с фонарем, второй высокий, узкий, в цилиндре и широком щегольском макинтоше с пелериной.
— Вот он, специальный! — крикнул первый (судя по фуражке, станционный смотритель), оборотясь к спутнику.
Тот остановился перед открытой дверью, и спросил офицера, придерживая рукой цилиндр:
— Вы Модзалевский? Адъютант его в-высокопревосходительства?
В отличие от железнодорожника заика не кричал, однако его спокойный, звучный голос без труда заглушил вой пурги.
— Нет, я начальник охраны, — ответил белобрысый, пытаясь разглядеть лицо франта.
Лицо было примечательное: тонкое, строгое, с аккуратными черными усиками, на лбу решительная вертикальная складка.
— Ага, штабс-ротмистр фон З-Зейдлиц, отлично, — удовлетворенно кивнул незнакомец, впрочем тут же представившийся. — Фандорин, чиновник особых п-поручений при его сиятельстве м-московском генерал-губернаторе. Полагаю, вам обо мне известно.
— Да, господин статский советник, мы получили шифровку, что в Москве за безопасность Ивана Федоровича будете отвечать вы, но я полагал, что вы встретите нас на вокзале. Поднимайтесь, поднимайтесь, а то в тамбур заметает.
Статский советник на прощанье кивнул смотрителю, легко взбежал по крутым ступенькам и захлопнул за собой дверь. Сразу стало тихо и гулко.
— Вы уже на т-территории Московской г-губернии, — объяснил чиновник, сняв цилиндр и стряхивая снег с тульи. При этом обнаружилось, что волосы у него черные, а виски, несмотря на молодость, совершенно седые. — Тут начинается моя, т-так сказать, юрисдикция. Мы простоим в К-Клину по меньшей мере часа д-два — впереди расчищают занос. Успеем обо в-всем договориться и распределить обязанности. Но с-сначала мне нужно к его высокопревосходительству, п-представиться и передать с-срочное сообщение. Где можно раздеться?
— Пожалуйте в караульную, там вешалка.
Фон Зейдлиц провел чиновника сначала в первую комнату, где дежурили охранники в цивильном, а после того, как Фандорин снял макинтош и бросил на стул подмокший цилиндр, и во вторую.
— Мишель, это статский советник Фандорин, — объяснил начальник охраны подполковнику. — Тот самый. Со срочным сообщением для Ивана Федоровича.
Мишель встал.
— Адъютант его высокопревосходительства Модзалевский. Могу ли я взглянуть на ваши документы?
— Р-разумеется. — Чиновник достал из кармана сложенную бумагу, протянул адъютанту.
— Это Фандорин, — подтвердил начальник охраны. — В шифровке был словесный портрет, я отлично запомнил.
Модзалевский внимательно рассмотрел печать и фотографию, вернул бумагу владельцу.
— Хорошо, господин статский советник. Сейчас доложу.
Минуту спустя чиновник был допущен в царство мягких ковров, голубого света и красного дерева. Он вошел, молча поклонился.
— Здравствуйте, господин Фандорин, — добродушно пророкотал генерал, успевший сменить бархатную курточку на военный сюртук. — Эраст Петрович, не так ли?
— Т-так точно, ваше высокопревосходительство.
— Решили встретить подопечного на дальних подступах? Хвалю за усердие, хоть и считаю всю эту суету совершенно излишней. Во-первых, мой выезд из Санкт-Петербурга был тайным, во-вторых, господ революционеров я нисколько не опасаюсь, а в-третьих, на все воля Божья. Раз до сих пор уберег Господь Храпова, стало быть, еще нужен Ему старый вояка. — И генерал, который, выходит, и был тот самый Храпов, набожно перекрестился.
— У меня д-для вашего высокопревосходительства сверхсрочное и с-совершенно к-конфиденциальное сообщение, — бесстрастно произнес статский советник, взглянув на адъютанта. — Извините, п-подполковник, но такова п-полученная мною инструкция.
— Ступай, Миша, — ласково велел сибирский генерал-губернатор, названный в заграничной газете палачом и сатрапом. — Самовар-то готов? Как с делом покончим, позову — чайку попьем. — А когда за адъютантом закрылась дверь, спросил. — Ну, что там у вас за тайны? Телеграмма от государя? Давайте.
Чиновник приблизился к сидящему вплотную, сунул руку во внутренний карман касторового пиджака, но тут его взгляд упал на запрещенную газету с отчерченной красным статьей. Генерал перехватил взгляд статского советника, насупился.
— Не оставляют господа нигилисты Храпова своим вниманием. Нашли «палача»! Вы ведь, Эраст Петрович, тоже, поди, всякой ерунды про меня наслушались? Не верьте, врут злые языки, всё шиворот-навыворот перекручивают! Не секли ее в моем присутствии до полусмерти звери-тюремщики, клевета это! — Было видно, что злополучная история с повесившейся Иванцовой попортила его высокопревосходительству немало крови и до сих пор не дает ему покоя. — Я честный солдат, у меня два «георгия» — за Севастополь и за вторую Плевну! — горячась, воскликнул он. — Я ведь девчонку, дуру эту, от каторги уберечь хотел! Ну, сказал ей на «ты», эка важность. Я же по-отечески! У меня внучка ее возраста! А она мне, старому человеку, генерал-адъютанту, пощечину — при охране, при заключенных! За это мерзавке по закону десять лет каторги следовало! А я велел только посечь и хода делу не давать. Не до полусмерти пороть, как после в газетках писали, а влепить десяток горячих, в полсилы! И не тюремщики секли, а надзирательница. Кто ж знал, что эта полоумная Иванцова руки на себя наложит? Ведь не дворянских кровей, мещаночка обыкновенная, а такие нежности! — Генерал сердито махнул. — Теперь ввек не отмоешься. После другая такая же дура в меня стреляла. Я писал его величеству, чтоб не вешали ее, но государь был непреклонен. Собственноручно на прошении начертал: «Кто на моих верных слуг меч поднимает, тому никакой пощады». — Храпов растроганно заморгал, в глазах блеснула стариковская слеза. — Устроили травлю, будто на волка. А ведь я как лучше хотел... Не понимаю, хоть режьте, не понимаю!
Генерал-губернатор сокрушенно развел руками, а брюнет с седыми висками внезапно сказал на это, причем безо всякого заикания:
— Где вам понять, что такое честь и человеческое достоинство. Ничего, вы не поймете, так другим псам урок будет.
Иван Федорович разинул рот и хотел приподняться из кресла, но удивительный чиновник уже достал из-под пиджака руку, и в руке этой была никакая не телеграмма, а короткий кинжал. Кинжал вонзился генералу прямо в сердце, и брови у Храпова поползли вверх, рот открылся, но не произнес ни звука. Пальцами генерал схватил статского советника за руку, причем снова блеснул давешний алмаз. А потом голова генерал-губернатора безжизненно откинулась назад, и по подбородку заструилась ленточка алой крови.
Убийца брезгливо расцепил на своем запястье пальцы мертвеца, нервным движением сорвал приклеенные усики, потер седые виски, и они стали такими же черными, как остальные волосы.
Оглянувшись на закрытую дверь, решительный человек подошел к одному из слепых окон, выходивших на пути, и потянул ручку, но рама примерзла насмерть и не подавалась. Это, однако, ничуть не смутило странного статского советника. Он взялся за скобу обеими руками, навалился. На лбу вздулись жилы, скрежетнули стиснутые зубы и — вот чудо — рама заскрипела, поехала вниз. Прямо в лицо силачу хлестнуло снежной трухой, обрадованно заполоскались занавески. Одно ловкое движение — и убийца перекинулся через окаем, растворился в сереющих сумерках.
Кабинет преображался прямо на глазах: ветер, не веря своему счастью, принялся гонять по ковру важные бумаги, теребить бахрому скатерти, трепать седые волосы на голове генерала.
Голубой абажур порывисто закачался, световое пятно заерзало по груди убитого, и стало видно, что на костяной рукоятке основательно, до упора всаженного кинжала вырезаны две буквы: .



Глава первая,
в которой Фандорин попадает под арест


День не задался с самого начала. Эраст Петрович Фандорин поднялся ни свет ни заря, потому что в половине девятого ему надлежало быть на Николаевском вокзале. Проделал вдвоем с японцем-камердинером всегдашнюю обстоятельную гимнастику, выпил зеленого чаю и уже брился, одновременно производя дыхательные упражнения, когда зазвонил телефон. Оказалось, что статский советник проснулся в такую рань напрасно: курьерский поезд из Санкт-Петербурга ожидается с двухчасовым опозданием по причине снежных заносов на железной дороге.
Поскольку все необходимые распоряжения по обеспечению безопасности столичного гостя были отданы еще накануне, Эраст Петрович не сразу придумал, чем занять нежданный досуг. Хотел было выехать на вокзал пораньше, но не стал. К чему зря нервировать подчиненных? Можно не сомневаться, что полковник Сверчинский, исправлявший должность начальника Губернского жандармского управления, в точности выполнил полученные указания: первая платформа, куда прибудет курьерский, оцеплена агентами в штатском, прямо у перрона дожидается блиндированная карета, и конвой отобран самым тщательным образом. Пожалуй, вполне достаточно будет приехать на вокзал за четверть часа — и то больше для порядка, нежели с намерением обнаружить упущения.
Задание от его сиятельства князя Владимира Андре- евича получено ответственное, но нетрудное. Встретить важную персону, сопроводить к князю на завтрак, после — в тщательно охраняемую резиденцию на Воробьевых горах для отдыха, а вечером отвезти новоиспеченного сибирского генерал-губернатора к челябинскому поезду, к которому уже будет прицеплен министерский вагон. Вот, собственно, и всё.
Единственный трудный вопрос, терзавший Эраста Петровича со вчерашнего дня, заключался в следующем: подавать ли руку генерал-адъютанту Храпову, запятнавшему себя подлым или, по меньшей мере, непростительно глупым поступком?
С точки зрения службы и карьеры, конечно, следовало пренебречь чувствами, тем более что знающие люди прочили бывшему командиру жандармов скорое возвращение к вершинам власти. Однако Фандорин решил не уклоняться от рукопожатия по совсем иной причине — гость есть гость, и оскорблять его невозможно. Достаточно будет держаться холодного, подчеркнуто официального тона.
Решение было правильным и даже неоспоримым, но все же у статского советника, что называется, на душе скребли кошки. А ну как все-таки сыграли роль карьерные соображения?
Вот почему внезапная отсрочка Эраста Петровича ничуть не расстроила — появилось дополнительное время, чтобы разрешить сложную моральную дилемму.
Фандорин велел камердинеру Масе заварить крепкого кофе, уселся в кресло и стал снова взвешивать все «за» и «против», непроизвольно то сжимая, то разжимая правую кисть.
Но долго размышлять не пришлось, потому что опять раздался звонок, на сей раз дверной. Из прихожей донеслись голоса — сначала тихие, потом громкие. Кто-то рвался войти в кабинет, а Маса не пускал и издавал шипяще-свистящие звуки, свидетельствовавшие о непреклонности и воинственном расположении духа бывшего японского подданного.
— Маса, кто там? — крикнул Эраст Петрович и вышел из кабинета в гостиную.
Там он увидел нежданных гостей — жандармского подполковника Бурляева, начальника Московского охранного отделения, и с ним двух господ в клетчатых пальто, по виду филеров. Маса, растопырив руки, преграждал троице путь и явно намеревался в самом скором времени перейти от слов к действиям.
— Пардон, господин Фандорин, — смущенно пробасил Бурляев, снимая шапку и проводя рукой по жесткому бобрику волос цвета соли с перцем. — Тут какое-то недоразумение, но у меня телеграмма из Департамента полиции. — Он взмахнул листком бумаги. — Сообщают, что убит генерал-адъютант Храпов, что... э-э-э... убили его вы... и что вас должно немедленно взять под стражу. Совсем с ума посходили, но приказ есть приказ... Вы уж утихомирьте своего японца, а то я наслышан, как бойко он ногами дерется.
В первый момент Эраст Петрович испытал абсурдное облегчение при мысли о том, что проблема с рукопожатием снялась сама собой, и лишь затем на него обрушился весь кошмарный смысл сказанного.

* * *

Подозрение с Фандорина снялось лишь после того, как прибыл запоздавший курьерский. Из министерского вагона, не дожидаясь остановки поезда, на перрон спрыгнул светловолосый жандармский штабс-ротмистр с перекошенным лицом и, сыпя страшными проклятьями, кинулся туда, где в окружении филеров стоял арестованный статский советник. Однако, не добежав нескольких шагов, штабс-ротмистр перешел на шаг, а затем и вовсе остановился. Захлопал белесыми ресницами, ударил себя кулаком по бедру.
— Это не он! Похож, но не он! Да не очень-то и похож! Только усики, и виски седые, а более никакого сходства! — ошеломленно пробормотал офицер. — Кого вы привели? Где Фандорин?
— Уверяю вас, г-господин фон Зейдлиц, что я и есть Фандорин, — с преувеличенной кротостью, словно обращаясь к душевнобольному, сказал статский советник и обернулся к Бурляеву, залившемуся багровой краской. — Петр Иванович, скажите вашим людям, что меня можно б-больше не держать за локти. Штабс-ротмистр, где подполковник Модзалевский и ваши люди из охраны? Я должен всех допросить и записать показания.
— Допросить? Записать показания?! — сипло крикнул Зейдлиц, воздев к небу сжатые кулаки. — Какие к черту показания! Вы что, не понимаете? Он убит, убит! Боже, всему конец, всему! Надо бежать, надо поставить на ноги жандармерию, полицию! Если я не найду этого ряженого, этого мерзавца, этого... — Он захлебнулся и судорожно икнул. — Но я найду, непременно найду! Я оправдаюсь! Я землю, небо переверну! Иначе остается только пулю в лоб!
— Хорошо, — все так же мирно произнес Эраст Петрович. — Пожалуй, штабс-ротмистра я допрошу попозже, когда он придет в себя. А сейчас начнем с остальных. Пусть нам освободят к-кабинет начальника вокзала. Господ Сверчинского и Бурляева прошу присутствовать при дознании. Затем я отправлюсь с докладом к его сиятельству.
— Ваше высокородие, а как быть с покойником? — робко спросил державшийся на почтительном отдалении начальник поезда. — Такая важная особа... Куда его?
— Как куда? — удивился статский советник. — Сейчас прибудет т-труповозка, и в морг, на вскрытие.

* * *

— ...после чего адъютант Модзалевский, первым пришедший в себя, побежал на станцию «Клин-пассажир ская» и отбил шифрованную телеграмму в Департамент п-полиции. — Пространный рапорт Фандорина приближался к концу. — Цилиндр, макинтош и кинжал отданы на исследование в лабораторию. Храпов в морге. Зейдлицу сделан успокаивающий укол.
В комнате стало тихо, только тикали часы, да подрагивали стекла под напором буйного февральского ветра. Генерал-губернатор древней столицы, князь Владимир Андреевич Долгорукой, сосредоточенно пожевал морщинистыми губами, подергал себя за длинный крашеный ус и почесал за ухом, отчего каштановый паричок слегка съехал на сторону. Нечасто доводилось Эрасту Петровичу видеть полновластного хозяина первопрестольной в такой потерянности.
— А уж этого мне питерская камарилья нипочем не простит, — тоскливо сказал его сиятельство. — Не посмотрят, что Храпов этот чертов, царствие ему небесное, и до Москвы-то не доехал. Клин ведь тоже московская губерния... Как, Эраст Петрович, ведь, пожалуй, что конец?
Статский советник только вздохнул в ответ.
Тогда князь обернулся к ливрейному, стоявшему у дверей с серебряным подносом в руках. На подносе были какие-то склянки, пузырьки и вазочка с эвкалиптовыми лепешечками от кашля. Звали слугу Фролом Григорьевичем Ведищевым, занимал он скромную должность камердинера, но не было у князя советника преданней и многоопытней, чем этот высохший старик с лысым черепом, в преогромных бакенбардах и золотых очках с толстыми стеклами.
А больше в просторном кабинете никого не было — только эти трое.
— Что, Фролушка, — дрогнув голосом, спросил Долгорукой, — на свалку пора? Да без почета, без милости. Со скандалом...
— Владим Андреич, — плачущим голосом сказал камердинер. — Да ляд с ней, с государевой службой. Уж, слава Богу, послужили, ведь на девятый десяток пошло... Не рвите вы себе душу. Ну, царь не пожалует, так москвичи добрым словом помянут. Шутка ли, двадцать пять годочков об них заботились, ночей не досыпали. Поедем в Ниццу, к солнышку. Будем сидеть на крылечке, прежние времена вспоминать, чего еще в наши-то годы...
Князь грустно улыбнулся:
— Не сумею я, Фрол, сам знаешь. Умру без службы, в пол- года зачахну. Я потому и бодр пока, что Москва меня держит. И ладно бы хоть за дело, а то ведь ни за что погонят. В городе-то у меня все в полном порядке. Обидно...
У Ведищева в руках задребезжал поднос, по щекам обильно заструились слезы.
— Бог милостив, батюшка, может, пронесет. Чего только не было, а ведь выручал Господь. Эраст Петрович нам отыщет злодея, что генерала зарезал, государь и оттает.
— Не отта-ает, — уныло протянул Долгорукой. — Тут вопрос государственной безопасности. Когда власти страшно, она никого не жалеет. Надо на всех страху нагнать, и особенно на своих. Чтоб в оба смотрели и чтоб ее, власти, больше, чем убийц боялись. Моя территория, мне и отвечать. Об одном только Бога молю: сыскать бы преступника побыстрее, своими силами. Хоть уйду без срама. Красиво служил и красиво закончу. — Он с надеждой посмотрел на чиновника особых поручений. — Как, Эраст Петрович, сумеете эту самую «БэГэ» отыскать?
Фандорин помедлил с ответом и заговорил тихо, неуверенно:
— Владимир Андреевич, вы меня знаете, я п-пустых обещаний давать не люблю. У нас ведь даже нет уверенности, что убийца после совершенного им злодеяния отправился в Москву, а не в Петербург... В конце концов, действия Боевой Группы направляются именно из Петербурга.
— Да-да, верно, — грустно покивал князь. — Что ж это я, в самом деле. Супостатов этих весь Жандармский корпус вкупе с Департаментом полиции выловить не могут, а я к вам. Россия большая, злодей мог куда угодно податься... Уж простите сердечно. Знаете, как тонуть начнешь, то и за соломинку ухватишься. Опять же выручали вы меня неоднократно из самых аховых положений...
Статский советник откашлялся, несколько покоробленный сравнением с соломинкой, и произнес загадочным тоном:
— И все же...
— Что «все же»? — встрепенулся Ведищев, отставил поднос, быстренько вытер большущим платком заплаканное лицо, подсеменил к чиновнику поближе. — Или есть зацепка какая?
— И все же попытаться можно, — задумчиво проговорил Фандорин. — Даже должно. Я, собственно, и сам собирался просить ваше высокопревосходительство о п-предоставлении мне соответствующих полномочий. Убийца воспользовался моим именем и тем самым бросил мне вызов. Я не говорю уж о тех к-крайне неприятных минутах, которые мне по его милости довелось провести сегодня утром. К тому же я все-таки полагаю, что преступник из Клина направился именно в Москву. Сюда от места убийства всего час езды на поезде, мы и хватиться бы не успели. А в обратную сторону, до Петербурга, девять часов, то есть он и сейчас еще находился бы в пути. Между тем с одиннадцати часов объявлен розыск, все станции перекрыты, железнодорожная жандармерия проверяет пассажиров на всех поездах в радиусе трехсот верст. Нет, не мог он в Петербург податься.
— А может, он вовсе железкой не поехал? — усомнился камердинер. — Сел себе на лошадку и потрюхал в какой-нибудь Замухранск — отсидеться, пока шум не поутихнет?
— Замухранск для того, чтоб отсидеться, никак не п-подходит. Там каждый человек на виду. Спрятаться проще всего в большом городе, где никто никого не знает, да и революционно-конспиративная сеть наличествует.
Генерал-губернатор испытующе взглянул на Эраста Петровича и щелкнул крышечкой табакерки, что свидетельствовало о переходе от отчаяния к глубокой задумчивости.
Чиновник подождал, пока Долгорукой зарядит ноздрю и громогласно отчихается. Когда Ведищев тем же самым платком, которым только что вытирал слезы, промокнул своему сюзерену глаза и нос, князь спросил:
— А как искать станете, если он и здесь, в Москве? Ведь мильонный город. Я даже полицию с жандармерией вам подчинить не могу, разве что обязать к содействию. Сами знаете, голубчик, что мое прошение о назначении вас обер-полицеймейстером третий месяц в высших инстанциях плутает. Вы же видите, какой у нас по полицейской части Вавилон сделался.
Под Вавилоном его сиятельство имел в виду хаотическое положение, образовавшееся во второй столице после того, как был отставлен последний обер-полицеймейстер, слишком буквально трактовавший смысл понятия «неподотчетные секретные фонды». В Петербурге шла затяжная бумажная канитель: враждебная князю придворная партия никак не желала отдавать ключевую должность долгоруковскому выкормышу, но и навязать генерал-губернатору своего ставленника у недоброжелателей тоже сил не хватало. А тем временем жил огромный город без главного защитника и законоблюстителя. Обер-полицеймейстеру предписано возглавлять и объединять действия и городской полиции, и Губернского жандармского управления и Охранного отделения, теперь же выходил форменный табор: подполковник Бурляев из Охранного и полковник Сверчинский из Жандармского писали друг на друга кляузы, и оба дружно жаловались на наглую обструкцию со стороны зарвавшихся полицей- ских приставов.
— Да, ситуация для произведения согласованных действий неблагоприятна, — признал Фандорин, — но в д-данном случае разобщенность розыскных органов, пожалуй, даже кстати...
Гладкий лоб статского советника наморщился, рука как бы сама собой потянула из кармана нефритовые четки, помогавшие Эрасту Петровичу сконцентрировать мысль. Долгорукой и Ведищев, привычные к фандоринским повадкам, слушали, затаив дыхание, и выражение лиц у обоих стариков сделалось одинаковое, словно у детей в цирке, которые точно знают, что цилиндр фокусника пуст, и все же не сомневаются — сейчас ловкач вынет оттуда зайчика или голубку.
И чиновник вынул:
— Позвольте спросить, отчего преступнику столь б-блестяще удался его план? — начал Эраст Петрович и сделал паузу, будто и в самом деле ждал ответа. — Очень просто: он был в доскональности осведомлен о том, что полагалось знать весьма немногим. Это раз. Меры по обеспечению безопасности генерал-адъютанта Храпова при пересечении Московской г-губернии были разработаны не далее как позавчера при участии весьма ограниченного круга лиц. Это два. Кто-то из них, посвященный в мельчайшие подробности плана, выдал наш план революционерам — сознательно или бессознательно. Это три. Достаточно найти этого человека, и через него мы выйдем на Боевую Группу и самого исполнителя.
— Как это «бессознательно»? — прищурившись, спросил генерал-губернатор. — Ну, сознательно — понятно. И на государевой службе оборотни есть. Кто за деньги нигилистам тайны выдает, кто по бесовскому наущению. А бессо- знательно — это без сознания что ли? Спьяну?
— Скорее по неосторожности, — ответил Фандорин. — Чаще всего б-бывает так: должностное лицо проболтается кому-то из близких, кто связан с террористами. Сын, дочь, любовница. Но это удлинит нашу цепочку всего на одно звено.
— Так. — Князь снова полез за понюшкой. — Позавчера в секретном совещании по поводу приезда Ивана Федоровича (земля ему, грешнику, пухом), кроме меня и вас участвовали только Сверчинский и Бурляев. Даже полицию не привлекли — согласно указаниям из Петербурга. Так что ж, надо начальников Жандармского управления и Охранного отделения подозревать? Чудно что-то. А...а...а-пчхи!
— Дай Бог здоровьица, — вставил Ведищев и снова сунулся вытирать его сиятельству нос.
— И их тоже, — решительно заявил Эраст Петрович. — Кроме того, следует выяснить, кто еще из чинов Жандармского и Охранки был посвящен в д-детали. Полагаю, это от силы три-четыре человека, никак не больше.
Фрол Григорьевич ахнул:
— Ос-поди, да ведь вам это плюнуть и растереть! Владим Андреич, право слово, погодите убиваться! Если уж службе конец, то по всей форме уйдете, красиво. Под белы рученьки проводют, а не пинком под зад! Эраст Петрович нам враз иуду этого высчитает. Скажет: «Это раз, это два, это три» — и готово.
— Не так все просто, — покачал головой статский советник. — Да, Жандармское управление — первая возможность утечки. Охранное отделение — вторая. Но есть, увы, и т-третья, расследовать которую я не смогу. Согласованный нами план мер по охране Храпова был отправлен шифрограммой на утверждение в Петербург. Там излагались данные и обо мне как о лице, ответственном за безопасность гостя, — с выпиской из служебного формуляра, словесным портретом, агентурным описанием и прочим. Одним словом, всё как полагается в подобных случаях. Зейдлиц потому и не усомнился в лже-Фандорине, что был доскональнейшим образом оповещен о моих приметах и даже моем з-заикании... Если источник утечки находится в Петербурге, я вряд ли смогу что-либо сделать. Как говорится, рук

Рецензии Развернуть Свернуть

Как казаки во Франкфурт собирались

24.10.2005

 

Автор: Константин Родик

Источник: Зеркало недели, № 41

 

 Кто сегодня отважится читать книгу на 800 страниц? Разве что «клюнет» на броскую рекламную строку с обложки. Как, например, на романе неизвестного у нас немца Франка Шетцинга «Стая», изданного московским «Захаровым»: в немецких хит-парадах эта книга идет вслед за «Кодом да Винчи». Любопытно, чем увлекается действительно «самая читающая нация мира», не так ли? Вот и взялся полистать, да так и просидел с этой книгой не отрываясь в фигуральном смысле. И кроме восхищения профессиональной виртуозностью автора вдруг увидел родной литпроцесс в ровном, европейском, так сказать, освещении — без примесей сине-желтого спектра. «Стая» — образцовый технотриллер, роман-катастрофа. Те, кто смотрел ленту Роланда Эммериха «Послезавтра», понимают, о чем речь. И если бы Шетцинг был просто новеллизатором кинематографических ужасов — не было бы о чем писать. Но он сознательно отказывается от визуализации стихии-хаоса, как будто отсылая читателя к фильмам-катастрофам. И тем самым облегчает себе литературную работу, поскольку конкурировать на вербальном уровне с компьютерными спецэффектами современного кино — наивно. Так чем же тогда заполнены 800 романных страниц о глобальном техногенном апокалипсисе? Вы не поверите, но это чуть ли не сплошная (одна большая) научная дискуссия! Диалоги считываются с гурманским удовольствием, персонажи же говорят не «за жисть» — это хай-тэк в риелти-шоу. И этот, в сущности, производственный роман из жизни узких специалистов — молекулярных биологов, миграционных экологов, гидрологов — стал бестселлером! Вот как: бестселлером, в истинном значении этого слова, становится в мире прежде всего производственный роман. Оглянемся вокруг: «Код да Винчи» Дэна Брауна — производственный филологический роман, Бегбеде — рекламистский, Гришем — адвокатско-судебно-прокурорский, Елинек — музыковедческий; даже Б.Акунин — это производственный роман о специфической имперской профессии «чиновник по особым поручениям» (дипломат-шпион). Конечно, точнее было бы назвать это жанром профессионального романа (сорок лет тому назад его сформатировал Артур Хейли), но соцреалистический термин «производственный» нам ближе и многое проясняет в современной украинской литературе. Производственный — это не столько о профессии, сколько о работе, о месте работы. Поскольку профессий (как личностных алгоритмов самореализации) при советском строе, в сущности, не было — были лишь назначенные рабочие места. А для всяческих умников, осмеливавшихся ставить себя «над коллективом», придумали подзабытый теперь термин «тунеядец» с уголовными последствиями. Таким образом, из частной жизни ампутировали по крайней мере треть человеческого биологического времени, даже не таясь с этой вивисекцией: помните канонизированную здравицу «Успехов в труде и личной жизни!»? Это все — о литературе. Которая социологически беспристрастно отражает общественные ценности. На Западе my business — дело жизни, легитимированное протестантской этикой; у нас — способ зарабатывания, осложненный хроническим атеизмом. Поэтому в западной литературе профессиональный дискурс интригообразующий, а в нашей... просто отсутствует. Попытайтесь вспомнить хотя бы одного/одну профи в современной украинской прозе (кроме, конечно, таких парапрофессионалов, как литераторы и журналисты). Нет! То есть у каждого персонажа есть свое сюжетное резюме, но — как будто вынесенное за скобки. Воин Иностранного легиона из «Елементала» Шкляра вышел не из полевого лагеря на юге Франции, а из статьи в глянцевом журнале; леди из «Шостих дверей» Роздобудько имеет к бизнесу такое же отношение, как случайный посетитель ресторана к бутылке «Шардоне». Возможно, настоящая профессия — менеджер по распределению меценатских средств, как в «Імітації» Кононенко? Даже в наших детективах нет профессионального следователя — разве что милиционер Притула в «Крові кажана» (да и тот списан с лейтенанта Коломбо). У украинских персонажей профессия, считай, общая: выживание в экстремальных условиях. Символ — «ранковий прибиральник» Ирэн Роздобудько, который не расскажет нам о своей специальности ничего более того, что можно увидеть за несколько отпускных дней где-то в Анталии. Поскольку он не живет (что всегда интересно), а тупо зарабатывает (что неинтересно априори) на минимум физиологических потребностей, изредка вспоминая, что «в мене була пристойна освіта, у дипломі (цікаво, де зараз цей папірець?) моя спеціальність означена як «програміст», я грав у професійній рок-групі, писав тексти до пісень і статейки в центральну пресу, ховав у своїй квартирі макову соломку, сидів у ментівці, брав участь у мітингах, намагався зорганізувати свій бізнес». Это — история неудачника. Заинтересует ли персонаж с таким CV европейского читателя? Это я о том, что на Франкфуртскую ярмарку собираются везти на продажу синопсисы наших авторов. Все вышеупомянутые романы — талантливые произведения о другом. В частности и о том, что одаренных неудачников все больше продуцирует государство, объявившее о том, что «национальная идея не сработала». Отсюда же в нашей литературе, по словам критика Ярослава Голобородько, «велич тимчасовості». Но если тебе не безразлично слово «бестселлер», нельзя забывать о читательских вкусах. Как написал другой критик, московский Лев Пирогов, «иметь читателя и быть свободным от читателя — такого даже сам Ленин не предвидел». Итак, отсутствие персонажей-профи (и шире — профессиональной среды) приводит к иммунодефициту, малокровию, инфантильности сюжета. «Очень полезно незаметно заглядывать ученым через плечо», — отмечает Шетцинг, и таким же заглядыванием через плечо ученого (или равного ему профи) являются все до сих пор названные книги-брэнды. Действительно, «Код да Винчи» — лакомство не только для детективоманов, но и пища для разных РУН-веровцев, начинающих криптологов, для политтехнологов и аналитиков. Поскольку западная литература отражает тамошнее общественное убеждение: только профи способны раскодировать тайну, в центре которой «мутация мутации» (Ф.Шетцинг), и ты оказался будто «в плену картины Сальвадора Дали» (Д.Браун). Но, разумеется, «Стая» — вовсе не научно-популярное произведение. Оно лишь использует познавательность (отброшенную отечественными литераторами как «нелитературную» черту) в качестве стимулятора внимания. А вектор этого внимания — психологический дискомфорт от нестыковки уже существующих знаний. Кульминация романа Шетцинга наступает тогда, когда выясняется, что «теория Йохансона задевала не познания, а нечто априорное в подсознании группы экспертов, которые в первую очередь были людьми». Вот здесь и начинается чистая игра ума: «— Может, тебе послушать совет шамана? — спросил он наконец. — Нет. Я не верю в шаманов. — Да кто же им верит? Но эту проблему вам не разрешить средствами науки, мальчик». Итак, несмотря на пиетет к профи, наука для западного автора не ответ, а только вопрос — «слава Богу, не во все надо верить». Логика же нашего общественного (а следовательно, и литературного) бытия обратная: мы знаем ответы! Потому что! Здесь эксперты не нужны, они лишь «дестабілізують ситуацію», «розгойдують човен» etc. Собственно, немецкий роман — прежде всего об опасности этого всезнайства профессиональных дилетантов, которое лично нам испортило гены сначала «великой октябрьской социалистической», а потом «досрочным» Чернобылем к ее годовщине. «Я доложила президенту Соединенных Штатов, что мы готовы. Поэтому мы готовы», — говорит в романе генеральша. Вам это ничего не напоминает в нашем ежедневном телевизоре? Шетцинг описывает катастрофический сдвиг континентального шельфа вдоль побережья Норвегии, экологически самой уютной страны мира. А у нас с нашим Чернобылем, спящим монстром Киевского моря, «хрущевками», которые вот-вот начнут рушиться по всему географическому центру Европы, — ни одного романа-катастрофы. Ни одного научно-популярного исследования в жанре детектива. Хорошо, если аристократическая душа отечественного писателя брезгует жанром «страшилки», то почему бы не написать роман-предостережение? Задумайтесь: что такое «Алмазная колесница» Б.Акунина? Несмотря на все-все-все — это еще и предупреждение о призраке Желтороссии, в которую сейчас превращается Зауралье. Акунин там, между прочим, и о британских проблемах пишет — оно и понятно: «Империям, душа моя, есть дело до всего, что происходит на земном шаре». А у нас ни один писатель до сих пор не соблазнился альтернативной историей Черноморского флота в Севастополе, роль которого сегодня безальтернативно антиукраинская. В данном случае лучших комментариев к «молчанию украинских ягнят», нежели в незабываемой статье «Малоросійський мазохізм» Виннычука, не найти. Наверное, прав Мамардашвили: «Мы до сих пор не научились жить сложной общественной жизнью, мы ее максимально и постоянно упрощаем, полагаясь на какую-то воображаемую общину с ее связями, блатом, иерархией и т.д. Почему? Не научились?! По одной простой причине. Нет мышц — это мышечные явления, мышцы культуры». Но ведь для литератора, считающего себя профи, — это откровенная отмазка. Почему-то сейчас само собой установилось мнение, что литературный труд — это исключительно сидение за компьютером. А сидение по библиотекам? Разве что когда-то Иван Билык потратил там кучу времени — но ведь и написал благодаря этому чуть ли не единственное украинское произведение, «Меч Арея», по своей художественной дерзости сопоставимое с «Кодом да Винчи» (полагаю, именно его и можно предлагать во Франкфурте в качестве потенциального бестселлера). В конце романа Шетцинга — несколько страниц обязательных благодарностей, от которых у украинского читателя может случиться истерика. Автор благодарит профессора Гамбургского технического университета — «за неутомимое выруливание из ошибок при затоплении корабля», госминистра — «за полвека, умещенные в три часа, за пироги с маком и за уют», редактора издательства — «за давно подлежащее оплате обогащение моего словаря словом «вычеркнуть». А последнее предложение в книге следующее: «В свою очередь, переводчица благодарит за основательные консультации капитана первого ранга, кандидата исторических наук Сергея Мозгового, без которого было бы трудно разобраться в происходящем как в море, так и на суше». Ну и кто у нас ТАК работает над своей рукописью? Давайте расслабимся и пофантазируем: лицензии на произведения наших современных авторов все же купили во Франкфурте. Это какой же будет удар под дых евроцентристскому устремлению нынешних правителей Украины! Ведь тогда Европа узнает нас не через сладкое пение государственных сирен, а увидит в беспиарном зеркале литературы. А ее персонажи — дети «незалежности»: дилетанты на все руки и оппозиционеры на всю голову. Об их «культурке» молчу: у Брауна, например, американский профессор знает, в каком акте выходит на сцену персонаж не самой известной трагедии Шекспира, а герои Шетцинга реагируют на имена Малера, Дебюсси, Сибелиуса. Украинские же персонажи в лучшем случае рефлектируют на «Битлз» и фамилии из школьной хрестоматии. О здоровом образе жизни «наших» нечего и говорить, а вот у Шетцинга восемьсот страниц адреналина-форте, но сигаретный дым не портит оптику читателю и — никаких намеков на скрытую рекламу производителей аквавиты. Что же касается эротики, которую у нас почему-то считают имманентным атрибутом бестселлера, то ее у Брауна и Шетцинга — нет! А что уж говорить о наших политических секс-перверсиях — в литературном зеркале четко проступает, что, например, бывший помощник президента господин Третьяков, заявляющий о личной способности одновременно руководить и транспортной, и энергетической системами страны — это тот же «ранковий прибиральник», только навыворот. И еще со многих якобы дел облетают камуфляжные слова в этой нашей неизвестной политикам литературе — так что не с руки им импортировать этот товар. Да и не купят во Франкфурте нашу литературу. Как там писал в путевых заметках из Европы Юрий Макаров — «по сути, французы экспортируют не галантерею, не одежду, не алкоголь, а отношение к жизни. Ту бесспорную, но с трудом постигаемую истину, что жизнь нужно любить, а себя уважать». Нечто подобное Запад и хотел бы импортировать. Во Франкфурте дают занавес, а на литплощадке на восток от Польши «оркестрик тихо награє мелодію з фільму Кустуріци» (И.Роздобудько).

 

Ампутация Европы

19.11.2005

 

Автор: Петр Дейниченко

Источник: Книжное обозрение

 

В стране, пережившей Чернобыль, страшные сказки о жучках-червячках – защитниках биосферы от самого гадкого и хитрого вредителя, человека – вряд ли встретят понимание. Наши люди такими червячками, которые у Шетцинга пол-Европы съели, закусывают. И еще просят. Неудивительно, что в грозном романе-предупреждении катастрофа, изничтожившая прибрежные страны Северной Атлантики, Россию вовсе не затронула... В сущности, вся идея романа строится на ультразеленой концепции Гайи – живой Земли, которая лишь до поры терпит выходки погрязшего в пороках человечества. Но придет час – и она разгневается и обратит нас в прах... Впрочем, в книге все это за кадром – дело в том, что идея эта давно стала краеугольным камнем самых иррациональных экологических верований. Носителем разума планеты, одновременно ее супермозгом и главным инструментом воздействия на окружающую среду в книге Шетцинга выступает океан. И ассоциации с лемовским «Солярисом» возникают неизбежно. Чтобы сделать земной океан по-лемовски непознаваемым, автор делает действительно фантастическое допущение, что человечеству на самом деле совершенно неизвестно, что происходит в глубинах моря... В самом деле, говорит он читателю, ведь там, на глубине, ничего не видно. Даже самый мощный прожектор пробивает толщу воды не более чем на полсотню метров – а что скрывается во тьме? А там мириады микроскопических существ, составляющих всепланетное существо по имени Ирр, живут своей неведомой жизнью. Замышляют атаку против человечества, дабы навсегда отвадить его от Мирового океана. Однако всеокеанский разум, с которым герои книги тщетно пытаются вступить в контакт, оказался не так уж разумен, и в своих ответных действиях превзошел в злодеяниях все человечество. Очевидно, автор ничего такого сказать не хотел – для этого в книге слишком много экологического пафоса. Но, как многие «зеленые», он плохо осведомлен, и потому три десятка консультантов не спасли книгу от нетерпимых в строгой научной фантастике логических противоречий. Никак невозможно понять, почему для всепланетного разума топор – лучшее средство от головной боли. Картины уничтожающего Северную Европу цунами впечатляют – но как представишь себе всю эту грязь, что уходит с опустошенных берегов снова в океан, как представишь себе сметенные невероятной силы потоками мелководья, еще недавно кипевшие жизнью... Никакие ядерные испытания не нанесли бы океану такой удар, не привели бы к большей катастрофе... Конечно, всепланетный разум недоступен убогому человеческому пониманию, мы ведь никогда не догадаемся ампутировать себе вывихнутую ногу, чтобы в другой раз неповадно было спотыкаться...

 

Технотриллер

01.07.2005

 

Автор: Ваш досуг, № 26

Источник: Ваш досуг, № 26

 

Согласно теории происхождения видов история всего живого на Земле началась в глубинах Мирового океана. Однако человечество не слишком хорошо знает "утробу цивилизации". Подводный мир планеты изучен меньше, чем процесс расщепления атома или поведение небесных тел. В новом романе Франка Шетцинга, снискавшем бешеную популярность в Западной Европе и получившем престижную международную премию CORINE 2004 в Мюнхене, обитатели морских глубин выходят на тропу войны против самодовольного мира людей. В природе происходят странные события: туристические побережья заполняют ядовитые медузы, киты нападают на рыболовецкие судна, по городам Франции через канализационные системы распространилась смертоносная одноклеточная водоросль, занесенная туда в панцире омара. Чуть позже похожая субстанция обнаруживается в водопроводе Нью-Йорка... И как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Межнациональная инициативная группа из ученых и агентов спецслужб ищет причину такой агрессивности стихии. И вычисляет океаническую разумную расу, уставшую от хищнической эксплуатации Земли человеком. Пока ученые пытаются уладить конфликт полюбовно, найдя способ общения с агрессивными соседями, Пентагон решает по-военному просто уничтожить неведомого врага.

 

Стая

26.09.2005

 

Автор: Михаил Визель

Источник: Time out

 

Положение англоязычной научной фантастики казалось незыблемым, но как только мировая космическая гонка сменилась гонкой компьютерной и информационной, американцам и англичанам пришлось потесниться. И в самом деле: выражения швейцарский звездолет или норвежская космическая станция выглядят довольно комично, а вот швейцарский суперкомпьютер или норвежский исследовательский центр - вполне уважительно. Этот факт не замедлил сказаться на возрождении европейской sci-fi - из одной только Германии в руки русских читателей в этом году попали по меньшей мере две отличные книги этого жанра: Видео Иисус Андреаса Эшбаха и Стая Франка Шетцинга - рекламщика, музыканта и уже лет десять как успешного писателя. Причем в обоих случаях речь идет не об аллегорически-философских фэнтези (традиция которых в Европе никогда не прерывалась), а именно о захватывающих боевиках - с напряженным сюжетом, детективными загадками и по-жюль-верновски увлекательными приключениями. Герои толстенного романа Шетцинга - норвежцы, немцы, канадцы, японцы и даже американская женщина-генерал китайского происхождения. В книге есть все необходимое для настоящего экшна: любовь, яростные морские схватки, гигантские боевые корабли, глобальная мировая катастрофа и Мировое Зло. Правда, его носителями выступают не космические пришельцы, гениальный маньяк или ужасные монстры, а хорошо знакомые и, казалось, безобидные обитатели океана - водные черви, киты, ракушки, кальмары. В них вселилась доселе неизвестная людям сила (или некая разумная субстанция), которую персонажи называют непонятным словом Ирр. Она существовала на Земле всегда, но до сих пор человечество никогда с ней не сталкивалось. Пока она наконец не перешла в наступление на людей - в отместку за многовековое загрязнение ими окружающей среды, достигшее критической точки. Это главное отличие Стаи от типичного романа-катастрофы, где человек обычно вступает в схватку с разрушительным стихийным бедствием или со свирепыми и неразумными морскими чудищами. У Шетцинга все наоборот - неведомая сила сама сознательно объявляет человеку войну на уничтожение. И на то есть свои причины, недвусмысленно намекает автор. Устами профессора-биолога он ядовито объясняет, что случается, когда научные исследования (особенно в области экологии) начинают финансироваться промышленными корпорациями: Спрос есть лишь на прикладные исследования - и, пожалуйста, проведите их так, чтобы потом у заказчиков в кармане была охранная грамота и полная свобода действий. На примере Брэдбери и Стругацких известно - хорошая фантастика всегда нарушает границы жанра. У Андреаса Эшбаха сквозь авантюрные поиски видеокассеты, на которой запечатлен Иисус, проглядывает история духовного пробуждения. А в круто замешанном биотриллере у Шетцинга громко звучат предостерегающие ноты: люди, опомнитесь, вы не венец творения, а просто часть биосферы. И с чего вы взяли, что самая важная?

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: