Сценарии

Год издания: 2007,2006

Кол-во страниц: 766

Переплёт: твердый

ISBN: 5-8159-0620-4

Серия : Художественная литература

Жанр: Сборник произведений

Рекомендованная цена: 320Р

В этой книге сценарии даны такими, какими их написал Борис Акунин к фильмам «Азазель», «Турецкий гамбит» и «Статский советник» — без сокращений и прибавлений, без актерских экспромтов, без удачных и неудачных режиссерских находок. Сценарии эти написаны не по установленным правилам, а так, как это представлял сам автор, — с комментариями, отступлениями, подробным описанием экшена. Это своего рода текстофильмы, мысленно снятые писателем по собственным книгам. Книга иллюстрирована кадрами из фильмов.

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

 

 

Азазель

5

 

 

Турецкий гамбит

219

 

 

Статский советник

465

Почитать Развернуть Свернуть

Азазель

Первая серия

Литография или гравюра, дающая понять, что дело происходит в Москве, а не в Париже. Гуляние в парке (в саду, на бульваре), либо фотография (возможно, раскрашенная, чтобы был естественнее переход к цвету) чего-то несомненно московского: лучше всего Александровского сада с зубчатой кремлевской стеной на заднем плане; Тверского бульвара с Пушкиным — в общем, чего-то с деревьями и скамейками.

Александровский сад (Локация 1)
Лето, солнечный день. По аллеям прогуливается нарядная публика — дамы под кружевными зонтиками, бонны с детьми в матросских костюмчиках, скучающего вида молодые люди в модных шевиотовых сюртуках либо в коротких на английский манер пиджаках.
На одной из скамеек Лиза и фрейлейн Эмма Пфуль. Лиза читает книжку (видно обложку: Карамзин «Бедная Лиза»), часто-часто моргает глазами, стряхивая слезинки. Эмма сосредоточенно вяжет нечто ядовито-розовое, мерно перебирая спицами. При этом она успевает вертеть головой то вправо, то влево, поглядывая на публику. Ее взгляд сначала с любопытством, потом с тревогой останавливается на Кокорине. Кокорин франтом: в узких клетчатых панталонах, сюртуке, небрежно расстегнутом над белым жилетом, и круглой швейцарской шляпе. Идет странно: то остановится, высматривая кого-то среди гуляющих, то порывисто сделает несколько шагов, то снова застынет. Внезапно смотрит на Лизу и, словно приняв некое решение, направляется к скамейке широкими шагами.
Кокорин (Лизе, с шутовской аффектацией): Сударыня! Говорил ли вам кто-нибудь, что вы невыносимо прекрасны?
Лиза испуганно смотрит на него.
Кокорин: Я сражен с первого взгляда! Позвольте же запечатлеть на вашем невинном челе еще более невинный, совершенно братский поцелуй!
Вытягивает губы трубочкой. Лиза в ужасе.
Эмма: Schamlos! (Или еще какое-то восклицание по-немецки.) Зударь, да вы зовсем пьяный!
Кокорин: Я пьян исключительно от любви. Один-единственный поцелуй, иначе я немедленно наложу на себя руки!
Барышня вжимается в спинку скамейки, обернув личико к своей защитнице. Та же, невзирая на всю тревожность ситуации, проявляет полное присутствие духа.
Эмма: Немедленно убирайтесь фон! Вы зумасшедший! (Выставляет вперед вязанье с воинственно торчащими спицами.) Я зову городовой!
Кокорин: Ах так! Меня отвергают! (Картинно прикрывает рукою глаза и внезапно извлекает из внутреннего кармана маленький револьвер.) Так стоит ли после этого жить? Одно ваше слово, и я живу! Одно ваше слово, и я падаю мертвым! Вы молчите? Так прощайте же!
Вид размахивающего оружием господина привлекает внимания гуляющих. Несколько человек из числа тех, что оказались неподалеку, — полная дама с веером в руке, важный господин с аннинским крестом на шее, две институтки в одинаковых коричневых платьицах с пелеринами — замерли на месте, и даже по ту сторону ограды, уже на тротуаре, остановился какой-то студент (это Ахтырцев — он бледен, губы поджаты, нервно поправляет очки).
Кокорин: Наудачу!
Поднимает руку с револьвером высоко над, крутит барабан и прикладывает дуло к виску.
Эмма: Клоун! Пшют гороховый!
Лиза зажмуривается.
Выстрел. Голова самоубийцы резко дергается в сторону. Это должно быть натуралистично, резко, в диссонанс с легкомысленностью всего предыдущего настроения. Вторжение грубой и мрачной реальности в кукольный домик — что-то в этом роде.
Всеобщее смятение. Лиза широко раскрывает глаза и тут же лишается чувств. Ахтырцев, развернувшись, быстро уходит вдаль, но это должен быть не завершающий кадр, а лишь одна из деталей общей сумятицы.

Кабинет Грушина в Сыскном управлении
московской полиции (Локация 2)
На столе Грушина раскрытая папка с бумагами. Здесь же, на вышитой салфеточке, большая красивая чашка (видно гравированную надпись «Ксавушке от жены в день Ангела»), баночка с вареньем (из которой торчит ложечка), на блюдечке — яичная скорлупа и крошки. Грушин недавно закусывал и вот задремал за чтением скучной бумаги. Сбоку от стола стоят кожаные калоши. Его помощник Фандорин, воспользовавшись дремотой начальства, отлучился от своего стола, где переписывал донесения, и стоит перед щербатым зеркалом. Собственно, именно с отражения Фандорина в зеркале этот эпизод и начинается.
Лето, жарко, скучно, муха жужжит. Сонное царство.
Фандорин привстает на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть в зеркале свою замечательно тонкую талию. Ему тесно, неудобно. Воровато оглянувшись на пристава, Фандорин расстегивает форменный сюртук (в петлицах по сиротливой звездочке чиновника 14-го класса), потом рубашку и поправляет корсет «Лорд Байрон» (зритель должен понять, что это тот самый корсет, который мелькал в титрах).
Дверь со скрипом приоткрывается. Фандорин в панике застегивает пуговицы. Грушин, вздрогнув, открывает глаза.
В щель просовывается сначала локоть (рукав засучен), потом хмурая рожа. Это служитель полицейского морга.
Служитель: Ваше высокоблагородие, сюда, что ль, отрубленную руку по делу живодера Кособрюхова?
Входит спиной, потому что обе руки у него заняты. Поворачивается. На нем клеенчатый фартук в мерзких пятнах. В банке прозрачная жидкость, в ней — весьма неаппетитная кисть руки. Служитель ставит вещественное доказательство на стол к Грушину.
Фандорин меняется в лице. Грушин замечает это и неодобрительно качает головой.
Грушин: Куда? Куда на стол суешь, дурень? В шкап вон ставь.
Встает, открывает дверцы одного из шкафов. Фандорин знает, что там, и потому заранее зажмуривается. Содержимое шкафа видно не полностью из-за спин Грушина и служителя, но там на полках всякие ужасы: банки с какой-то расчлененкой, в том числе бородатая голова в спирте.
Служитель выходит.
Грушин: Больно уж вы, Эраст Петрович, нежного воспитания. И что вас только в Сыскное понесло? Учились бы себе в университете или хоть в земские статистики подались. Служба тихая, аккуратная, и образованности своей нашли бы применение.
Фандорин: В Сыскной полиции интересней! (Смущается, тихо.) И жалованье получше. После папеньки много долгов осталось, отдавать нужно...
Грушин смотрит на траурную повязку на рукаве Фандорина, вздыхает. Садится, пододвигает к себе недочитанное донесение.
Грушин (мелко перекрестившись): Эхе-хе. Грех-то какой ваш батюшка над собой учинил. Вот и тут про самоубийцу... Где бишь я читал-то...? А, вот. (Читает скучным голосом, позевывая. Фандорин же тем временем переписывает бумагу дальше — очень старается, но получается у него плохо — на первой же строчке сажает кляксу.) «В барабане револьвера «смит и вессон» обнаружена одна стреляная гильза, прочие гнезда пусты. А лет тому самоубийце Петру Михайлову Кокорину двадцать три. Студент юридического факультета императорского Московского университета, потомственный почетный гражданин. Мертвый труп до востребования родственниками доставлен из Александровского сада в мертвецкую второго участка Городской части». Вот родственникам-то удача. Петр Михайлов Кокорин! Это ж покойного Михайлы Кокорина сынок. Верфи в Либаве, две фабрики, три завода. Богатство страшенное! Что человеку не жилось? (Снова читает.) «Предсмертная записка возмутительного атеистического содержания, обнаруженная в кармане Кокорина, приложена к делу». Ну вот, шельма частный пристав, самое интересное себе оставил. Оно, конечно, дело ясное — самоубийство на глазах у свидетелей, Сыскному управлению заниматься нечем, а все ж любопытно. Что он там такого возмутительного в записке написал? Моя Евдокия Андревна ужасно любит всякое такое читать, я ей всегда списочек делаю...
У Фандорина несчастье: он посадил здоровенную кляксу на уже почти переписанное донесение. Смотрит на испорченный листок с тоской и ужасом.
Фандорин (встрепенувшись — он готов куда угодно, только бы подальше от письменного стола): Ксаверий Феофилактыч, давайте я во второй участок слетаю? А что — я мигом. И записку вам перепишу и вообще, подробности узнаю. Ведь не кто-нибудь, миллионщик застрелился. Про это все говорить будут. И в газетах напишут. А?
Грушин (помедлив и выразительно поглядев на испорченное донесение): ...Ладно. Только одна нога здесь, другая там. И сразу обратно.
Фандорин мигом вылетает за дверь.
Грушин: Фуражку!
Фандорин возвращается, хватает с вешалки забытую фуражку, снова выбегает.
Грушин неодобрительно кряхтит.

Бульвар (Локация 3)
[Тема публичного сада или бульвара является для этой серии сквозной. Бульвар как символ городской карнавальности 19-го столетия определяет и образ старой Москвы, и тональность фильма, и саму «бульварность» жанра.]
Фандорин под легкомысленную и веселую музыку неспешно шагает, глазея по сторонам, жует на ходу пирожок. На бульваре старухи кормят голубей.

Полицейский участок на Моховой (Локация 4)
Крупно — папка, на которой красивым писарским почерком с завитушками выведено (разумеется, с соблюдением правил тогдашней орфографии):
«ДЕЛО о самоубийстве потомственного почетного гражданина Петра Михайлова КОКОРИНА 23-х лет, студента юридического факультета Московского императорского университета. Начато мая месяца 23 числа 1876 года. Окончено ... месяца ... числа 18.. года»
Помощник пристава стоит рядом с сидящим Фандориным, заглядывая ему через плечо и комментируя.
Помощник пристава: Дело совершенно очевидное. Вот показания свидетелей, записаны доскональнейшим образом. Публики в саду было много, но доверия заслуживают лишь показания двух непосредственных участниц. Это девица Лизавета фон Эверт-Колокольцева 17 лет, дочь действительного тайного советника, и ее бонна, девица Эмма Готлибовна Пфуль 48 лет. Проживают на Малой Никитской.
Берет из дела листок. Фандорин старательно строчит в блокноте.
Помощник пристава: А вот интересующая вас записка.
Читает вслух с выражением, Фандорин записывает.
Помощник пристава: «Господа, живущие после меня! Раз вы читаете это мое письмецо, значит, я вас уже покинул и познал тайну смерти, которая сокрыта от вас за семью печатями. Я свободен, а вам еще жить и мучиться страхами. Тошно мне в вашем мире, и, право, этой причины вполне довольно. А что я не законченная скотина, тому свидетельство — мое завещание, которое к сему прилагаю. Петр Кокорин». И тут же, в кармане, лежала духовная — честь по чести, с нотариальным заверением. Прелюбопытный, доложу вам документец. Короткий и предельно ясный. То-то наследничкам дуля. (Достает из папки еще один листок.) «Духовная. Я, нижеподписавшийся Петр Михайлович Кокорин, будучи в полном уме и совершенной памяти, завещаю все мое имущество г-же баронессе Катерине Эстер, подданной Британии, для использования всех сих средств по полному ее усмотрению на нужды образования и воспитания сирот. Душеприказчиком назначаю студента Московского университета Николая Степановича Ахтырцева. Москва, 22 мая 1876 года».
Фандорин: Какой такой баронессе Эстер? Той леди Эстер, про которую газеты пишут? Английской благотворительнице?
Помощник пристава: Ей самой. Она нынче открыла сиротский приют у нас в Москве. Как бишь они называются, вроде интерната. Ах да, эстернат. Стало быть, все кокоринские капиталы на этот самый эстернат и пойдут. Что же, дело благое. Глядишь, отмажется Кокорин от геенны огненной. (Смеется.) А еще, сударь, при самоубийце обнаружена фотка некоей живописной особы. Вот, полюбуйтесь. Тут и надпись сзади: «Петру К. Полюбив, не отрекайтесь! А.Б.»
Дает Фандорину снимок. На нем Бежецкая. [Эту сцену можно сделать как передразнивание эпизода, в котором князь Мышкин рассматривает фотопортрет Настасьи Филипповны — во всяком случае, эффект такой же: Фандорин потрясен.]
Помощник пристава: Вот вам, верней всего, и истинная причина, по которой нашему студенту жизнь стала не мила. Эх, сударь мой. Скучно-с. Всё одно и то же, и нет ничего нового под солнцем. Да вы берите фотку, Ксаверию Феофилактычу покажете. Леди Эстер это сокровище ни к чему.

Бульвар (Локация 3)
То же, что в сцене ? 4, только Фандорин шагает в обратную сторону. Музыка может быть та же, но в более убыстренном темпе, а может быть и иная, сулящая некую тайну. Фандорин движется быстрей, чем прежде, в руках у него фотокарточка. Выражение лица мечтательное. Один раз спотыкается на ходу.

Кабинет Грушина (Локация 2)
Грушин сидит за столом, листает «Полицейскую сводку происшествий за минувший день». Фандорин стоит перед столом, жестикулирует. Его рука рассекает воздух в опасной близости от драгоценной чашки Ксаверия Феофилактовича, и Грушин пару раз, не отрываясь от чтения, ее отодвигает.
Фандорин: Воля ваша, Ксаверий Феофилактович, а только тут какая-то тайна, честное слово! Судите сами. Во-первых, застрелился как-то нелепо, «наудачу» — крутил револьверный барабан, а там всего одна пуля. Будто дурачился. И главное — завещание. Разве оно не подозрительно?
Грушин (скучающе): Что же именно кажется вам в нем таким подозрительным, голубчик?
Фандорин: Да как же! Стрелялся Кокорин вроде как не всерьез, однако завещание составлено по всей форме — с нотариусом, с душеприказчиком. И объясните мне, кстати, почему завещано именно англичанке? Какая меж ней и Кокориным связь? Вот что выяснить бы надо!
Грушин: Никакая она не англичанка, а природная русачка. Просто замужем была за английским лордом, да рано овдовела. Говорят, почтеннейшая старушка, о благе сирот печется. Кокорин был холост. Ни братьев у него, ни сестер. Почему ж на Божье дело не завещать? Может, единственный добрый поступок и сделал купчик этот. Хм... (Озадаченно смотрит на сводку.) Экая ерундовина. В котором часу у нас вчера Кокорин застрелился?
Фандорин: В третьем.
Грушин: Глядите-ка. Из Рогожской части доносят. В час дня бакалейщик Кукин наблюдал, как некий студент, залезши на тумбу Яузского моста, пытался застрелиться.
Фандорин: Да что вы!
Взмахивает рукой так, что сшибает-таки чашку. Она драматично летит и счастливо приземляется в калошу, не разбившись. Грушин, приподняв брови, смотрит сначала на чудодейственно уцелевшую чашку, потом на Фандорина. [Полет чашки — это одновременно символ волшебной фандоринской везучести, с которой зритель еще не раз столкнется, и история самого Эраста Петровича, который в этой истории по всему не должен был бы уцелеть, а уцелеет.]
Грушин (выразительно помолчав — не удостоил комментария): Вот, городовой доносит: «Кукин слышал железный щелчок, но выстрела не было. После щелчка студент спрыгнул на мостовую и быстро ушел в сторону Яузской улицы».
Фандорин: Ничего не понимаю. Что за ритуал такой? Уж не тайное ли общество самоубийц?
Грушин встает, подходит к карте Москвы. Водит по ней пальцем.
Грушин: Да нет, тут не общество самоубийц. Все куда проще. Это все один и тот же, наш с вами студент Кокорин куролесил. Смотрите-ка сюда. Вот Яузский мост. Отсюда он пошел Яузской улицей, где-то с час поболтался и оказался в Александровском саду. Там его прогулка и закончилась известным нам образом. Теперь понятно, почему он барабан-то крутил.
Фандорин: Почему же?
Грушин: Дело ясное. Наш миллионщик, золотая молодежь, решил сделать всем адьё. То ли от безответной любви (кивает на фотографию Бежецкой, что лежит у него на столе), то ли просто с жиру. Но перед смертью пожелал еще нервы себе пощекотать. Вполне возможно, что он не два раза стрелялся, а больше, просто очевидцев не было. Ну а к третьему часу дня наш студент уже всю свою фортуну растранжирил. Крутанул барабан в энный раз — и бац, черепушку вдребезги.
Фандорин: Ксаверий Феофилактович, вы — настоящий аналитический талант. Я так и вижу перед собой, как все это было.
Зажмуривается, делает вид, что крутит барабан и стреляется. Передергивается. Потом вдруг хлопает глазами — ему пришла в голову Идея.
Грушин: То-то. Есть чему и у нас, старых дураков, поучиться. Что это вы, Фандорин, лоб насупили? Ну-ка, выкладывайте.
Фандорин: Да вот, в толк не возьму... Кукин, приказчик этот, говорит, что на мосту студент был...
Грушин: Конечно, студент, а кто же?
Фандорин: Но откуда ему знать, что Кокорин студент? Был он в сюртуке и шляпе, его и в Александровском саду никто из свидетелей за студента не признал... Там в протоколах все «молодой человек» да «тот господин». Загадка!
Грушин: Все у вас одни загадки на уме. Болван ваш Кукин, да и дело с концом. Видит, барин молоденький, в статском, ну и сообразил, что студент.
Фандорин: Так болван или сообразительный? Неплохо бы его получше расспросить. А? Вам, Ксаверий Феофилактович, конечно, не к лицу такими пустяками заниматься, но, если позволите, я бы сам...
Эраст Петрович приподнимается на стуле — так ему хочется, чтоб Грушин позволил.
Грушин подавляет зевок.
Грушин: Что ж, сходите, коли охота. А я, голубчик, домой. Уже четвертый час. Расскажете мне завтра, откуда приказчик про студента взял.

Бульвар (Локация 3)
Теперь Фандорин уже не идет, а бежит вприпрыжку, из-под его ног разлетаются потревоженные голуби.

У бакалейной лавки (Локация 5)
Стеклянная витрина бакалейной лавки «Кукин и сын». Кукин настороженно смотрит через стекло на непонятные манипуляции полицейского чиновника. Это Фандорин. Он влезает на тумбу моста, прикладывает руку к виску. Пошатнувшись, чуть не падает в воду.
Кукин (выбегая): Да что вам тут, мёдом намазано руки на себя накладывать? Ты сходи вон к Москве-реке, там и поглыбже, и мост повыше... Один убыток от вас торговле!
Фандорин (спрыгивая): Отлично. Видеть его вы могли. Но с чего вы взяли, что он именно студент?
Кукин: Кто? Вчерашний-то?
Фандорин: Ну да, вчерашний.
Кукин: Нешто мы скубента не распознаем? Как есть скубент, по всей форме: при стеклышках, прыщавость во всю рожу, опять же ссутулимши. (Изображает сутулого заморыша в пенсне.) И при мундире с пуговицами.
Фандорин: Точно в мундире? Не путаешь?
Кукин (обиженно): Бес путает, а я правду говорю.
Фандорин (строчит в блокноте. Бормочет вполголоса): Надо ехать к девице Эверт-Колокольцевой 17-ти лет...

Перед домом Эверт-Колокольцевых (Локация 6)
Фандорин слезает с извозчика, выуживает из кошелька последнюю монетку. Робеет пышного подъезда. Наконец, собравшись с духом, стучит молотком. Выглядывает швейцар.
Швейцар: Из судебной палаты? С бумагами для господина барона? Давайте.
Фандорин: Нет, я из полиции. Мне бы Елизавету Александровну...
Швейцар: Из полиции? Не велено пускать! Ваши вчера барышню расспросами замучили. Лизавета Александровна потом почитай полночи рыдали. Идите себе, идите. (Оттесняет Фандорина животом.)
Фандорин: Ну хоть девицу Пфуль! Эмму Готлибовну! Ведь важнейшее дело.
Швейцар (после паузы, важно): Ладно, к ним пущу. В малую гостиную ступайте. Оне об это время цветочки поливают.
Малая гостиная в доме Эверт-Колокольцевых
(Локация 7)
Эмма Пфуль поливает цветы. Фандорин робко сидит на стуле.
Эмма: Так вы из-за того глупого молодого человека, который зебя стрелял? Я вчера ответила на все вопросы господина полицейского, но если хотите спрашивать еще, можете спрашивать. Я хорошо понимаю, что работа полиции — это очень важно. Мой дядя Гюнтер служил в заксонской полиции обер-вахтмайстером.
Фандорин (с некоторой обидой): Я не вахмистр, я чиновник четырнадцатого класса.
В дверь влетает Лиза.
Лиза: Фрейлейн Пфуль! Morgen fahren wir nach Kunt¬sevo! Честное слово! Папенька позволил!
Сконфуженно умолкает, заметив молодого чиновника. Он вскакивает, смотрит на хорошенькую барышню во все глаза. Краснеет.
Эмма: Воспитанные баронессы не бегают, а ходят. Особенно если им уже целых земнадцать лет. Вот так. (Показывает, как чинно ходят воспитанные баронессы.) Если вы не бегаете, а ходите, у вас есть время, чтобы увидеть незнакомый человек и прилично поздороваться.
Лиза (тихонько): Здравствуйте, сударь.
Фандорин (с нарочитой официальностью): Коллежский регистратор Фандорин Эраст Петрович, Управление сыскной полиции. Возникла необходимость задать еще кое-какие вопросы по поводу вчерашнего печального происшествия. Но, впрочем, ежели вам неприятно, мне будет достаточно разговора с одной госпожой Пфуль.
Лиза: Да, это было ужасно. Правда, я зажмурилась и почти ничего не видела, а потом лишилась чувств... Но мне так интересно! Фрейлейн Пфуль, можно я тоже побуду? Ну, пожалуйста! Я, между прочим, такая же свидетельница, как и вы!
Фандорин (поспешно): Я со своей стороны, в интересах следствия, тоже предпочел бы, чтобы госпожа баронесса присутствовала.
Эмма: Порядок есть порядок. Вы можете оставаться, Лизхен. (Фандорин и Лиза садятся.) О, это был кошмар! Весна, золнечная погода, все дамы и господа гуляют, чудесный зад весь в цветочках!
Фандорин смущенно косится на Лизу, но та привыкла к акценту своей дуэньи и глядит безмятежно, лучисто.
Фандорин: Скажите, было ли у того сту... господина пенсне? И не показалось ли вам, что он сутул? Еще вот что. Я знаю, что он был в сюртуке, но не выдавало ли что-нибудь в его облике студента — к примеру, форменные брюки? Не приметили?
Эмма (с достоинством): Я всегда все приметила. Брюки были панталоны в клетку из дорогой шерсти. Пенсне не было зовсем. Зутулый тоже нет. У того господина была хорошая осанка. (Задумывается.) Зутулый, пенсне и штудент? Почему вы так сказали?
Фандорин (настороженно): А что?
Эмма: Там был один господин. С другой стороны забора, на улице. Штудент в пенсне. Он стоял и на нас смотрел. Я еще думала, что зейчас господин штудент будет нам помогать прогонять этот ужасный человек. И он был очень зутулый. Это бывает, когда детей в детстве не учат правильно зидеть. Мои воспитанницы всегда зидят правильно. Посмотрите на фрейлейн баронессу. Видите, как она держит спинку? Очень красиво!
Лиза краснеет и опускает глаза, но Фандорин на нее не смотрит. Он приподнялся на стуле, вытаращился на Эмму, быстро хлопает ресницами, рот разинут.
Кабинет Грушина (Локация 2)
Фандорин в сером морнингкоте, который ему длинноват, стоит посреди кабинета, Грушин его скептически осматривает.
Грушин: Что ж вы, Эраст Петрович, этаким франтом? В нашем деле надо понеприметней. Встали тихонечко, высмотрели вашего «зутулого штудента» — и за ним. Мышкой, мышкой. А вы вырядились.
Фандорин (смущенно): У меня от папеньки только фраки остались да вот морнингкот. Больше и надеть нечего.
Грушин (со вздохом): Нате-ка вот три рубля. Строго под отчет. Извозчика нанять или прислуге гривенник. И глядите, без своевольства. Ну, с богом. Может, и выйдет из вас толк.

У входа в университет (Локация 8)
Фандорин стоит рядом с университетским привратником, поглядывая на входящих и выходящих. Во время монолога привратника крупным планом лица проходящих мимо студентов: в пенсне, но без прыщей; с прыщами, но без пенсне; наконец, горбатого, но без пенсне и прыщей; вовсе одноглазого — всё не те.
Привратник: А что ж тушеваться, если гимназию закончили честь по чести? Пишите его превосходительству господину рехтору прошение — так, мол, и так, прошу зачислить в студенты Московского анператорского ниверстета. Плату обязуюся вносить исправно, против власти не бунтовать, господ профессоров слушаться, служителей уважать, не безобразничать, казенного имущества не портить, водки больше положенного не пить — ну, по всей форме. И примут, почему не принять?
Фандорин: А вот если, к примеру, у человека недостает средств, чтоб...
Выходит Ахтырцев — в богатом плаще с поднятым воротником, студенческой фуражке. Привратник, не дослушав Фандорина, кидается придержать дверку и получает монету.
Привратник: Не прикажете ли извозчика, Николай Степаныч?
Ахтырцев (смотрит в небо): Что, Митрич, дождик-то перестал? Ну тогда пройдусь, засиделся.
Спускается по ступенькам.
Фандорин (шепотом): Это кто?
Привратник: Ахтырцев Николай Степаныч. Первейший богач, княжеских кровей. Кажный раз пятиалтынный кидает.
Фандорин: Ахтырцев?! Из завещания? Душеприказчик!
Привратник: А?
Бросается открывать дверь перед профессором. Вместо монетки получает покровительственное похлопыванье по плечу. Оборачивается к молодому человеку. Тот как сквозь землю провалился.
Проход по улицам (Локация 9)
Ахтырцев неторопливо идет по улице, постукивая тросточкой. Насвистывает арию Смита из «Пертской красавицы». Оборачивается на двух модисток. Тогда становится видно, что сзади идет Фандорин. Ахтырцев не смотрел на него возле университета, не обращает внимания и сейчас. Останавливается у афишной тумбы, что-то там рассматривает. Фандорин прячется в подворотню. Ахтырцев достает часы. Идет быстрее, насвистывает бодрый «Хор мальчиков» из «Кармен».
Выходит на улицу, где расположен Модный Магазин.

Перед Модным Магазином (Локация 10)
Ахтырцев топчется на месте. Начинает волноваться. Фандорин на противоположной стороне улицы, следит по отражению в зеркальной витрине. В витрине часы. Видно, как идет время.
Из Модного Магазина выходит Бежецкая. Собирается сесть в ожидающий экипаж. Увидев женщину с фотографии, Фандорин резко оборачивается (он забыл о конспирации) и пялится на нее во все глаза. Ахтырцев бросается к Бежецкой. Что-то говорит — слов разобрать нельзя. Фандорин подходит ближе. Бежецкая смотрит на него мельком, чуть улыбается.
Бежецкая: ...Нет-нет. Нынче мне не до вас. После. Приезжайте в восьмом часу, как обычно. Там и решится.
Ахтырцев: Но Амалия! Амалия Казимировна! Я в некотором роде имею право на приватное объяснение!
Бежецкая: Сказано — после. Трогай.
Уезжает. Ахтырцев раздраженно топает ногой, разворачивается, идет прочь. Фандорин, как сеттер, вертит головой — на Ахтырцева, на отъезжающий экипаж. Бросается к ваньке, ожидающему седоков. Что-то говорит ему, тычет рукой на экипаж Бежецкой. Садится. Начинается слежка.

Проезд по улицам (Локация 11)
Слежка за экипажем Бежецкой. Кожух пролетки Фандорина поднят. Бежецкая выходит возле особнячка в переулке. Встречает ее и помогает высадиться дворецкий Георг. Фандорин тыкает извозчика в спину, чтоб ехал дальше, сам же прячется за кожух. Чуть отъехав, отпускает извозчика и выходит.

Перед домом Бежецкой (Локация 12)
На скамейке перед домом сидит дворник в фартуке с бляхой, в мятом картузе. Фандорин неспешно подходит, садится рядом. Достает из кармана двугривенный.
Фандорин: А скажи-ка, братец, чей это дом?
Дворник (искоса смотрит на монету): Так известно чей.
Фандорин дает ему монету, которую дворник прячет за щеку.
Фандорин: Держи вот. Что за дама только что приехала?
Дворник: Дом генеральши Масловой. Только они не проживают, внаем сдают. А приехала жиличка, госпожа Бежецкая, Амалия Казимировна.
Фандорин: Кто такая? Давно ли квартирует? Кто у ней бывает?
В это время из дома выходит Георг, подходит к кучеру, говорит ему что-то, и экипаж отъезжает. На лице дворника отражается некий мыслительный процесс.
Дворник: Ты вот что барин. Ты погоди-ка.
Дворник вдруг встает, цепко берет Фандорина за локоть и волочет к Георгу.
Дворник: Так что ходют тут, Георг Иваныч. Про Амалию Казимировну выспрашивают. И деньги предлагали. Я не взял-с.
Фандорин барахтается.
Фандорин: Это... Это полнейшее недо... Уверяю вас!
Георг сует дворнику серебряный рубль.
Георг: Кто? Зачэм?
Дворник: А вот руки ему заломать.
Фандорин: Пусти, мерзавец!
Голос Бежецкой: Георг, что там за шум?
Выглядывает Бежецкая. Она успела снять шляпку, черные волосы распустила по плечам. Фандорин замирает.
Бежецкая: А-а, юный брюнет. Я вас еще у магазина за-
приметила. Разве можно так пялиться на незнакомую даму. (Смеется.) Выследил? Ловок. Вы кто, студент? (Рассматривает фандоринский морнингкот.) Или так, бездельник?
Фандорин: ...Фандорин, Эраст Петрович.
Бежецкая: Что ж, я смелых люблю. Особенно если еще и хорошенькие. Приходите нынче вечером, в восемь. Ко мне кто только не таскается. Не понравитесь — выгоню взашей, у меня это запросто. А понравитесь...
Многозначительная пауза и еще более многозначительная улыбка. Бежецкая захлопывает дверь.

Комната Фандорина (Локация 13)
Фандорин в полосатом трико делает зарядку с гирями. Перед тем как начать, надувает щеки, выпускает воздух и трижды приподнимает брови. Потом приседает с гирями не дыша. Стук в дверь, заглядывает квартирная хозяйка Аграфена Кондратьевна. В руках у нее полосатый (несколько похожий на трико) смокинг.
Аграфена Кондратьевна: Вот, Эраст Петрович, булавочками заколола. Теперь в самый раз будет.
Фандорин, не отвечая, продолжает свою экзерцицию.
Аграфена Кондратьевна: Вы ужин-то кушали? Я вам щец оставила.
Фандорин (выдохнув воздух, сердито): Аграфена Кондратьевна, сколько раз повторять! Когда я делаю индийскую гимнастику, меня отвлекать нельзя. Из-за вас продержал дыхание только семьдесят три секунды. О каких щах вы говорите? У меня сегодня такой вечер! Бородино, а не вечер. Ватерлоо! А за смокинг спасибо, давайте.
Закрывает у хозяйки дверь перед носом. На кровати лежит приготовленный наряд: уже знакомый корсет «Лорд Байрон», манишка с манжетами, брюки, штиблеты с пуговками. На стене фотографический портрет покойного отца: он в том же полосатом смокинге, цилиндре, с тросточкой. Фандорина очень беспокоит цилиндр — он слишком велик. Фандорин надевает отцовское наследие, и цилиндр сползает ему до носа. Фандорин сдвигает его на затылок, тяжело вздыхает.

Салон Бежецкой (Локация 14)
Тот же цилиндр в руке Фандорина — молодой человек так и не надел его, а несет, небрежно им помахивая.
Крупно хмурое лицо Георга. Он открывает перед Фандориным дверь в салон, принимая цилиндр и трость. Слышны голоса, смех. Фандорин входит, всем своим видом изображая полную непринужденность, но никто не обращает на него внимания. В центре салона Бежецкая. Она наряжена испанкой — в алом платье, с гребнем. Сидит в кресле, курит пахитоску через длинный мундштук. Вокруг нее сидят и стоят мужчины: Зуров, Ахтырцев, Господин с крестом, Адвокат, Купец, Лысый господин, Драгунский капитан, Старичок со звездой.
Бежецкая: А вот и новый воздыхатель. Помню, что студент, а имя забыла. Как вас?
Фандорин (от волнения фальцетом): Фандорин. Хм. Фандорин.
Гости смотрят на него с явной неприязнью.
Господин с крестом: Вот вы, Амалия Казимировна, давеча запретили про Кокорина судачить, а я узнал нечто о-очень любопытное. Не просто застрелился, а посредством «американской рулетки».
Адвокат: Это что еще за чудо?
Зуров (пожимает плечами): Известно. Вставляешь один патрон и крутишь барабан — повезет или не повезет. Глупо, конечно, но горячит. Мы раз в полку на пари пробовали.
Взгляд, брошенный на него Бежецкой, и его ответный взгляд: между этими двумя что-то есть.
Ахтырцев (он нетрезв, говорит с вызовом): Знать, плохо пробовали, граф, коль все живы остались!
Поворачивается к Бежецкой, многозначительно на нее смотрит.
Бежецкая (сердито): Я предупреждала: кто об этом болтать будет, откажу от дома раз и навсегда!
Ахтырцев: Однако ж мне отказать от дома вы не посмеете. Я, кажется, заслужил право говорить то, что думаю.
Лысый господин: Это чем же, позвольте узнать?
Зуров: А тем, что налакался, молокосос. Позвольте, Амели, я его проветриться отправлю.
Бежецкая (строго): Когда мне понадобится ваше заступничество, Ипполит Александрович, я вас об этом извещу.
Зуров укрощен, но Ахтырцев всё не унимается.
Ахтырцев: Господа, господа! Я игру придумал. Как давеча, в фанты, только с наградой. Особенной.
Старик со звездой: Лобзание!
Драгунский капитан: Ужин тет-а-тет!
Бежецкая (насмешливо): И награду, разумеется, должна выдавать я?
Купец: А кто ж еще, матушка Амалия Казимировна, не я же?
Все смеются.
Ахтырцев: Нет, господа, нет! Не лобзание и не ужин. А откровенный ответ на любой вопрос. Любой! И непременно с глазу на глаз!
Драгунский капитан: Зачем с глазу на глаз? Всем будет интересно послушать.
Бежецкая: Когда «всем&ra

Дополнения Развернуть Свернуть

Дело, конечно, субъективное, но я всегда отличаю хорошую беллетристику от плохой по одному безошибочному признаку: кино это или не кино, иными словами, вижу я происходящее или нет. Появляется ли картинка, движутся ли персонажи, есть ли звук и цвет, играет ли музыка. И таким образом я воспринимаю не только современные романы, написанные в эпоху господства кинотелекультуры, но и книги старинные, созданные во времена докинематографические. Читаю про то, как всё смешалось в доме Облонских, — и сразу запускается воображаемое кино, куда более яркое, чем известная экранизация Александра Зархи (на мой взгляд, кстати, очень недурная). Или же, наоборот, открываю роман «Воскресение» того же ав¬тора, читаю пространную нравоучительную увертюру, а на экране едва шевелятся какие-то смутные тени, и я понимаю, что «кина не будет» — во всяком случае, для меня.
Точно таким же принципом — нет, не принципом, а ощущением — я руководствуюсь, когда пишу сам. Бывает, придумаешь хитроумно закрученный сюжет, заботливо расставишь фигурки героев в тщательно выписанных декорациях, стукнешь хлопушкой: «Мотор!», но кино не начинается, вместо него видишь какой-то диафильм из одних стоп-кадров. Значит, нужен новый дубль, и еще, и еще — пока картинка не оживет. Случалось мне и ошибаться. Покажется, что всё нормально, а потом, когда книга уже вышла и ничего изменить нельзя, вдруг видишь — получилось не кино, а мультик, и герои ненастоящие, и задники нарисованные.
Когда, несколько лет назад, я только начинал вести всякие экранизационные переговоры, я очень боялся, что мой текст окажется некиноконвертируемым. Может, он только для меня живой и двигается, а для режиссера и актеров таковым не является? Неживой, вымороченный фильм — это еще хуже мертвой книги. Ту хоть один человек писал, Бог ему судья, а здесь куча народу бегает, суетится, все эти муравьи тащут куда-то дохлую муху сюжета, а она уже даже не жужжит...
Вот почему сценарии я непременно хотел писать сам. Не из недоверия к профессиональным сценаристам, а из неуверенности в том, что мое «внутреннее кино» вообще может быть пересказано кем-то другим.
Сценарии я писал не по установленным правилам, а на свой собственный манер: с комментариями, отступлениями, подробным описанием экшна. Иной раз от чрезмерной старательности даже начинал руководить дивжением камеры, хотя в операторской работе ни бельмеса ни смыслю.
Написал один сценарий, второй, третий. По ним сняли фильмы. Что-то там вышло лучше, чем было у меня, что-то хуже, и очень многое получилось совсем по-другому.
В этой книге сценарии даны такими, какими я их написал, без сокращений и прибавлений, без актерских экспромтов, без удачных и неудачных режиссерских находок. Вообще-то правильнее, наверное, было бы расположить сценарии не в последовательности литературных первоисточников, а по времени написания. Раньше всего придумана экранизация «Азазеля», потом «Статского советника» и последней — «Турецкого гамбита». Это хорошо заметно и по тексту. За свою непродолжительную карьеру сценариста я успел пройти аж целых три периода. Когда сочинял телевизионного «Азазеля», старался сохранить пре¬дельную близость к тексту. Во второй работе, «Статском советнике», от этой методы пришлось отказаться — длинный роман никак не влезал в формат кинофильма, и понадобилось искать иные, экономичные способы представления героев. Ну, а к «Турецкому гамбиту» работа с первоисточником мне прискучила, и я решил, что гораздо интересней напридумывать с теми же героями каких-нибудь новых приключений, а заодно уж и концовку поменять, в качестве бонуса для зрителей, знакомых с сюжетом.
А отсюда уже оставался один шаг до самого правильного вывода, каковой адресую коллегам-писателям: никогда не пишите сценариев по собственным книгам. Дважды входить в одну и ту же воду не слишком увлекательно, да и у профессионального кинодраматурга все равно получится мастеровитей. Я, например, отэкранизировался.
Таким образом, перед вами тупиковый, эволюционно обреченный подвид литературного творчества. Точнее было бы назвать эти опусы не сценариями, а текстофильмами, мысленно снятыми писателем по собственным книгам. Или, если угодно, авторизованным переводом романов с родного буквенного языка на иностранный — визуальный.

Рецензии Развернуть Свернуть

Сценарии

24.08.2006

Автор: Дюк Митягов
Источник: Ваш досуг, № 33


Поклонникам творчества Бориса Акунина и фанатам статского советника Эраста Петровича Фандорина придется потратиться на «Сценарии». В книге представлены оригинальные киносценарии Акунина к фильмам «Азазель», «Турецкий гамбит» и «Статский советник». Именно в том виде, в котором автор предложил их кинематографистам, без сокращений и прибавлений, с авторскими комментариями, отступлениями и своим видением постановки. Сборник щедро иллюстрирован фотографиями из кинофильмов в ретросепийном оформлении.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: