Тридцать шестой

Год издания: 2011

Кол-во страниц: 224

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-1091-1

Серия : Художественная литература

Жанр: Роман

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 150Р

Главный герой, советский репатриант Саша, только что узнал, что его жена решила расстаться с ним. Взбешённый, он уходит в ночь. Идти ему некуда. Случайное знакомство с девушкой круто меняет Сашину судьбу. Он узнаёт, что расставание с женой было неслучайно, а он «тридцать шестой праведник», один из тех, о ком говорится в средневековом мистическом поверье. С этого момента в Сашиной жизни начинается цепь удивительных событий.

В этой на редкость увлекательной книге не знаешь, чему больше удивляться, воображению автора или той достоверности, с которой всё написано. Прекрасное чтение!                                                                                                       

Игорь Губерман

 

Почитать Развернуть Свернуть

ЧАСТЬ I


Я так хлопнул дверью, что вылетела кукушка из старых часов, и пока торопливо бежал вниз по лестнице, слышал, как она, бедная, орала. Совершенно бессмысленное, кстати, занятие — уходя из дома, хлопать дверью. Но иногда помогает, вроде как последнее слово осталось за тобой.
На прощанье я еще изо всей силы треснул и дверью подъезда и вот только тут осознал плачевность своего положения.
Гордый и психанувший, я обнаружил себя в полдвенадцатого ночи стоящим на улице в дурацких шортах, старой вытянутой майке и домашних шлепанцах, которые когда-то назывались вьетнамками. Такая хрень с перепонкой, зажатой между пальцами ноги.
Кошелек с какими-никакими, а деньгами, кредитной карточкой, удостоверением личности, правами и прочими необходимыми гражданину вещами остался наверху, в квартире.
Мобильный телефон — тоже.
Ключи от квартиры и машины — там, откуда я вылетел, хлопнув дверью.
В общем, такое ощущение, что я голый. И полностью беспомощный.
Мелькнула высокопарная философская мысль о беззащитности современного человека, оставшегося без благ  цивилизации, и тут же исчезла под напором простого, животного желания курить. Но и сигареты с зажигалкой остались там же, где и все остальное.

Итак, одиннадцать тридцать, середина рабочей недели, город-спутник Большого Тель-Авива — и посреди всего этого одинокий — ну да, уже одинокий, — лысеющий и полнеющий мужчина средних лет, без денег, без каких-либо документов, а теперь еще и без определенного места жительства.
Мило.
Ну что ж, вспомнил я любимую фразу, проблемы будем решать по мере их поступления.
Проблема номер один — курить. Вредная привычка. Но помогает сосредоточиться или как минимум обмануть самого себя, мол, я не курю, я — сосредотачиваюсь. О том, где буду ночевать, я старался не думать.
Вышел на бульвар, прошелся вдоль деревьев и расставленных под ними скамеек в надежде, что там-то уж точно есть кто-нибудь, у кого можно стрельнуть сигаретку. И верно, метров через сто обнаружилась женская фигура. И не просто фигура, а фигура с дымящейся сигаретой в руке: в свете уличного фонаря был отчетливо виден завивающийся вверх дымок.
Я убыстрил шаг, приблизился к ней и обнаружил миловидное существо лет двадцати с хвостиком (какой этот хвостик, разобрать в слабом свете лампы было трудно), по виду — точно из соотечественниц. Как-то неуловимо всегда видно: «наш» перед тобой или местный.
Эта была точно из наших. Таких блондинок местных не бывает. Вернее, бывает, но очень редко, и опять же — из наших. Да и те в основном крашеные.
— Извините, пожалуйста, у вас сигаретки не найдется?
Она подняла голову и посмотрела на меня. Точно наша, не ошибся.
Улыбнулась:
— Конечно.
Получив желаемое, я замялся, и она, опять совершенно точно поняв причину, хмыкнула и протянула зажигалку.
Потом каким-то неуловимым движением подвинулась на скамье, словно приглашая присесть. Все-таки женщины это умеют: не сказав ни слова, практически ничего не сделав, дать тебе понять, что происходит и какие действия ты просто обязан предпринять. Я послушно сел рядом. Помолчали.
— Из дому выгнали? — неожиданно спросила она.
— Не-а, сам ушел.
— А чего?
Вот это «чего» ее сразу выдало. Тут же вспомнилась вычитанная где-то фраза: «Я простая девка, Майкл, с темным прошлым и круглыми пятками». Действительно, нормальная простая девчонка, не знаю, как с прошлым, а пятки у нее и в самом деле были круглыми. Она как-то так удачно болтала ногами, что их подробно было видно даже в ночном свете фонаря. Хорошие ноги, кстати.
В общем, если мне и надо было выговориться, то это не худший вариант. Изливать душу смазливым девушкам — оно завсегда приятно, даже если саму ситуацию приятной не назовешь.
— Понимаешь, — я перешел на «ты». Ну и что, она, может, мне в дочери годится. — Жена моя привела вечером некоего Ави и объявила, что с сегодняшнего дня ее мужем будет он, а не я. Вроде они уже полгода как вместе. Я, оказывается, хронический неудачник, неумеха, а Ави — каблан*, он может обеспечить семью, в отличие от меня, который не умеет зарабатывать и вообще ничего не умеет.
— Дети у вас есть?
— Нет. Так получилось. Вернее, не получилось. Теперь
у этих любовь, хотят пожениться, вот только мешает, что она уже немножко замужем. За мной. Поэтому сию преграду необходимо устранить.
— А ты чего?
Опять это «чего». Впрочем, даже симпатично.
— Да ничего. Обрадовался.
— Нет, я понимаю, что это ужасно обидно. Но делать-то что думаешь?
— Хороший вопрос! Даже отличный вопрос! Я уже минут пятнадцать как над ним размышляю, прямо с того момента, как узнал.
— Ой, слушай, — она вдруг рассердилась, — я тебя за язык не тянула, ты сам рассказал, а теперь на меня же и злишься. Понятно, что ты на измене весь. — Прозвучало это двусмысленно. — Но ведь надо же что-то делать? У этого каблана, что, квартиры нет, что она его к тебе привела?
— Вроде есть, я как-то не задумывался над этим вопросом.  
— Ну так и чего ты выскочил? Это их надо было поганой метлой гнать обоих. Квартира теперь вся твоя, а она пусть идет к своему Ави. Он каблан, он себе еще построит.
— Все-таки вы, женщины, существа редкостной практичности! Мне это даже в голову не пришло.
— Вот и все. Так что спокойно иди домой и гони их в шею.
Она откинулась на скамейке и забросила руки за голову. Обнаружилось, что у нее не только ноги красивые. Грудь тоже. То, что она была без лифчика, сразу стало понятно. Забавно, что даже в таком состоянии я способен замечать эти вещи.
— Все бы хорошо, но ключа у меня нет.
— Позвони, они откроют.
— Это вряд ли. Я там ей сказал кое-что, она — мне, я — опять ей, в общем или они уже к нему уехали, или не откроют. Да не, не пойду я, это ж получается, как побитая собака: трахай мою жену, Авичка, только дай мне в моей кроватке поспать! Нет.
— Ну, как знаешь. — Она поглядела на меня со странным выражением, мне хотелось бы думать, что это было уважение, но не уверен. — И где ты теперь ночевать собрался?
— Не знаю. На скамейке вот.
— Ладно, не глупи. Пошли, сегодня у меня переночуешь, дальше видно будет. Утро вечера мудренее.
Она решительно встала. Теперь пришлось глядеть на нее снизу вверх.
— Слушай, но неудобно же…
— Неудобно, знаешь, что? — Она улыбнулась. — Да ладно, я одна живу, не бойся. Грабить тебя не буду, что с тебя взять? Даже сигарет нет.
— А не боишься вот так, незнакомого человека, с улицы?..
— Чего бояться-то? Изнасилования, что ли? Так я сама кого хочешь изнасилую. На маньяка ты не похож, на серийного убийцу — тоже. Максимум получишь сковородкой по голове,
а ногой по яйцам, на этом все и кончится.
— Ух ты, какая грозная!
— Ага, такая. Пошли? Тут рядом.
— Давай хотя бы познакомимся. Тебя как зовут?
— Наташа. А тебя?
— Саша. Очень приятно.

Съемная квартира. Девичья такая. Крохотная комнатка, типа «салон». Плоский телевизор, диванчик-тройничок, журнальный столик, раскрытый лэптоп, забытая чашка с засохшими чайными разводами (тоже мне, хозяйка), раскиданные бумаги какие-то.
Вторая комната — огромная спальня, раза в два больше салона. Разбросанные девчачьи причиндалы, у зеркала набор чего-то косметического, полуоткрытая дверь платяного шкафа. Для полноты картины не хватало только постоянно мяукающего котенка — и все, стандартный набор «одинокая девушка-студентка». Даже имя — Наташа — из того же набора.
Я прикинул, что спать мне придется на этом самом тройничке. Это нормально, росточку я небольшого, так что умещусь.
Она вышла из душа, замотанная в полотенце, прошлепала быстренько босыми ногами в спальню, крикнула оттуда:
— Выпить хочешь?
— Конечно, хочу. — Вот это она молодец, выпивка мне сейчас была бы прямо как лекарство.
— Иди сюда.
«Она что, спиртное в спальне держит?» — подумал я. И это, собственно, было последнее, о чем я подумал. Дальше думать было не надо.

Мы с трудом угомонились где-то под утро. Судя по тому, что соседи в какой-то момент включили музыку — да погромче! — мы их сильно достали своими воплями, охами и стонами, тем более что кровать, как и мы, оказалась на редкость шумной, тоже стонала и охала всеми своими частями, правда часто невпопад.
«Давненько у меня такого не было», — подумал я в полудреме и вдруг психанул, отчего сон почти прошел. Полгода где-то и не было.
Почему-то захотелось плакать, но лучше было заставить себя поспать. «Не пойду завтра на работу, у меня личная трагедия!» — злобно решил я и сладостно провалился в сон.

На запах свежесваренного кофе я шел, как зомби. Здесь,
в Израиле, пьют или растворимый, который ничем не пахнет, или «боц» — не сваренный, а заваренный крутым кипятком кофе. Но и он пахнет не так, как настоящий.
А пахло именно настоящим.
Он и был настоящим, свежесваренным, с шапочкой пенки, что еще не успела осесть и православным куполом возвышалась над небольшой джезвой. Пахло умопомрачительно. Забытым знакомым запахом. И это было как раз то, что мне надо было сейчас больше всего.
Наташа сидела на подоконнике (в старых домах на южной окраине Тель-Авива еще сохранились подоконники), как-то хитро сплетя ноги косичкой. Меня всегда забавляло это женское умение так переплетать ноги, не для удобства, а чтоб подчеркнуть их стройность и красоту.
— Плеснуть тебе коньячку в кофе?
— Давай! — И это тоже было то, что мне сейчас было ох как надо.
Соскочила, налила мне кофе в стеклянный стакан (Правильно! — отметил я. — В стеклянном сосуде кофе вкуснее!), плеснула в него из пузатой бутылки и снова забралась на подоконник.
Сейчас будет то, что Тарантино в «Криминальном чтиве» назвал uncomfortable silence (неловким молчанием). Смотреть друг на друга после ночных этюдов было не очень удобно (это я так думал, что ей неудобно, мне-то что, мне, наоборот, очень даже удобно и приятно), при этом нужно о чем-то говорить, а о чем говорить с человеком, с которым у тебя нет ничего общего, кроме случившегося обмена жидкостями? Правда, надо отметить, что обмен прошел весьма удачно, в теле было пусто, я бы даже сказал, звонко, а так бывает только после хорошего секса.
Я отхлебнул кофе, посмаковал послевкусие, когда аромат кофе постепенно вытесняется ароматом спиртного,
и поднял глаза на Наташу.
Какое, к богам, «неловкое молчание»! Она внимательно смотрела на меня, а увидев, что и я перевел на нее взгляд, очень серьезно вздохнула и произнесла ненавистную всем мужчинам фразу:
— Нам надо поговорить.

Мне стало нехорошо. Я от одной женщины вчера уже слышал такую же фразу, кончилось это, мягко говоря, не совсем приятными вещами. Я вообще не понимаю этой женской страсти к «поговорить». Ну зачем? Что плохого в том, что мы просто и весело потрахались? А теперь начнется: я не такая, я не хочу, чтобы ты что-нибудь обо мне подумал, я тебя просто пожалела… И все испортит. Или еще хуже: ты знаешь, мне было так здорово, так хорошо, но ты, наверное, сейчас думаешь совсем о другом, я не такая, давай попробуем…
И все станет еще хуже.
Ну почему, почему они так обожают все это проговаривать?! Неужели нельзя просто помолчать, сделать вид, что это так естественно, потом мило попрощаться и на этом закончить? Почему надо непременно все испортить? Тем более что меня и в самом деле занимал теперь совершенно другой вопрос: где я буду жить и что мне теперь делать?
Но правила игры есть правила игры, и я, сделав глупое лицо, спросил:
— О чем? — Идиот, правда? Как будто не понятно, о чем.
Она спрыгнула с подоконника, села на табурет, подперла щеку рукой и, глядя мне прямо в глаза, спросила неожиданное:
— Ты когда-нибудь слышал о тридцати шести праведниках?

Я глотнул кофе и, не рассчитав, больно обжег язык.
— Это что-то из иудаизма, да?
— Да.
— В самых общих чертах.
— Конкретно — что ты слышал?
— А почему тебя это интересует?
— Пожалуйста, не отвечай вопросом на вопрос. Что ты знаешь о тридцати шести праведниках? Это важно.
Я напрягся и вспомнил рассказ Борхеса.
— На земле всегда живут тридцать шесть праведников. Кажется, их называют ламед-вавники*. О них никто не знает, и они друг о друге не знают, но мир существует исключительно благодаря ним. Если один из них умирает, то его место сразу занимает другой, как правило, ребенок из простой, бедной семьи. Как-то так. А что?
— Это все, что ты знаешь?
— Да.
Наташа улыбнулась:
— Не много. Ну, слушай. Только не перебивай, это действительно очень важно. Ты правильно сказал: мир держится на тридцати шести праведниках. Их число неизменно, постоянно, его мистическую составляющую я тебе раскрывать не буду, ты все равно не поймешь. Да не обижайся ты, не в тебе дело.
— А я и не обижаюсь.
— Обижаешься, мол, я тебя дураком назвала. А это не так. Чтобы понять это, нужно с трех лет учить Тору, а после сорока — начать изучать каббалу. Настоящую, а не ту, что впаривают артистам и художникам под видом тайного еврейского учения. Оно, естественно, никакое не «тайное», но если четыре десятка лет досконально и кропотливо не изучать первоисточники, то ты ни фига в этом не поймешь. Как нельзя сразу же начать заниматься квантовой физикой, не порешав для начала задачки из Перышкина.
Я хмыкнул. Она тоже улыбнулась:
— Естественно, это не твоя вина, что ты не учил с трех лет Тору.
— А ты учила?
— Мне не надо, — ответила она серьезно. — Так вот, если упростить смысл этого понятия, «тридцать шесть праведников», и попробовать воспринять его как фундамент, основу существующего порядка вещей, то тогда станет ясно, что порядок этот очень хрупкий, нестабильный, требующий постоянной поддержки и заботы. В том числе и о самих праведниках, потому что их не может быть ни тридцать пять, ни тридцать семь. Только тридцать шесть. Сам посуди, легко ли миру? В нем семь миллиардов людей, которые стоят на плечах тридцати шести. Такую пирамиду в цирке представить —
с ума можно сойти.

Ну да, с ума сойти можно было очень легко.
Когда смазливая блондинка изрекает нечто подобное, то возникает весьма сюрреалистическое ощущение. Нельзя сказать, что я большой знаток иудаизма и вообще религий, но все это, конечно, крайне любопытно, ага. Интересно, когда об этом рассказывает бородатый раввин в лапсердаке и шляпе, но когда такое симпатичное существо с голыми ногами
и торчащими под футболкой сосками! Сюр. Чистый сюр.

— Але! — Она пощелкала перед моим носом пальцами, словно психиатр. — Ты со мной?! Я ж сказала, что это важно. Повторю еще раз для особо одаренных и внимательных: система хрупкая, равновесие шаткое, поэтому иногда случается сбой. Например, один из праведников еще не умер, а другой уже родился. Но тридцать семь, как мы знаем, их быть не может.
— Любопытно! И что делают? Одного убивают? О ужас!
— Не совсем. — Она пропустила мимо ушей мое ерничанье. — Но в принципе, можно сказать, убивают. Он просто перестает быть праведником и становится самым обычным человеком. А это, как ты понимаешь, совсем не то, что быть праведником, на котором держится мир.
— Понятно. Печально, конечно, но такова жизнь. А как он сам — знает об этом?
— Да. Если рождается новый праведник, — а такое происходило уже несколько раз на протяжении истории, — то одному из тридцати шести открывают, что отныне мир на нем больше не держится. Но ему это компенсируют.
— Какое облегчение, надо же, — усмехнулся я.
— Я бы на твоем месте не сильно веселилась.
— Почему?
— Потому что это ты.
— Что значит «ты»?
— Ты — этот праведник, на котором мир больше не держится. Вчера родился мальчик, который станет тридцать шестым. А ты — первый в очереди на выход, остальные — младше.

Все, приехали. Наташа — девушка хорошая, даже очень хорошая. Во всех смыслах, особенно в сексуальном. И это объяснимо. Говорят, у сумасшедших повышенный уровень гормонов, поэтому сексуальность у них зашкаливает. Это все прекрасно, но не для меня. Меня, между прочим, жена бросила, у меня своих проблем выше крыши, совсем, знаете ли, будничных, бытовых проблем, а не духовных.
— Кстати, жена тебя бросила именно поэтому.
Я поднял на нее глаза:
— Почему «поэтому»?
— Потому что ты больше не праведник.
— А она откуда это знала?
— Она не знала. Но так было надо, чтобы мы с тобой встретились.
Ой, мамочки, да тут все серьезно! Это такое обострение после оргазмов, что ли? В общем, тема себя исчерпала, пора линять. Тихо так, вежливо, не раздражая, а то иди знай, действительно — сковородкой по голове, коленом по яйцам.
— Да не нужны никому твои яйца, успокойся.
Я что, это вслух сказал?
— Нет, ты это подумал.
Ай-яй-яй, какая неприятность.
— Ты мысли читаешь, что ли?
— Да такие мысли и читать не надо, — неожиданно раздраженно сказала Наташа. — Что тут читать-то? Что я сумасшедшая баба с гормональным всплеском? Что надо валить по-быстрому, а то она ка-а-ак выскочит?! Прямо такая тайна. Да у тебя все это на лице написано, включая гордость за мои оргазмы. Каждый раз одна и та же история, каждый раз! Просто наказание какое-то! С тобой серьезно говорят, проблема на самом деле существует, тебе надо срочно решать, как жить дальше, ты еще ничего не услышал, ничего не понял, а уже записал меня в шизофреники. Ты о своей психике лучше подумай, тебе это сейчас нужнее.
Что-то она не на шутку разошлась, может, я и правда чего-то не то ляпнул вслух?
— Да ладно, — сделал я попытку разрядить обстановку, — ты же понимаешь, что мне трудно так вот взять и переварить всю эту информацию. Поставь себя на мое место, ты бы себя как повела? Вот, например, ты откуда все это знаешь? Ну что я праведник?
Наташа неожиданно быстро успокоилась и внимательно на меня посмотрела.
— Ты родился в полчетвертого утра, в больнице Института охраны материнства и младенчества. Розалия Самойловна, твоя бабушка, упросила свою подругу детства, врача-акушера Хану Марковну, лично наблюдать за родами невестки
и лично принять внука, тем более что там было неправильное предлежание. Но перед самыми родами ты перевернулся
и пошел, как хороший еврейский мальчик, головкой вперед, чтобы не огорчать бабушку. Все это Розалия Самойловна тебе рассказала незадолго до смерти, когда ты учился в десятом классе и торопился на свидание с Ленкой Воробьевой. Поэтому ты ее слушал, переминаясь с ноги на ногу, но все равно слушал, потому что, как хороший еврейский мальчик, не хотел огорчать бабушку. Неправильное предлежание тебя не интересовало, а интересовало только, даст тебе Ленка или не даст, но в тот вечер она тебе не дала. Переспали вы с ней значительно позже, уже в университете, на летней практике, которую два факультета проходили вместе. Бабушкин рассказ ты забыл и вспомнил его во всех подробностях только сейчас. Рассказать, где у Ленки были родинки, или ты и так уже понимаешь, о чем идет речь?
На самом деле, сумасшедший, скорее всего, я. Потому что реальным это быть не может. Откуда она все это знает? Кто ей мог это рассказать? Я, что, стал частью какой-то гигантской аферы и на меня собирали досье? Бред, кому я нужен со своим гуманитарным образованием и полным отсутствием каких-либо полезных человечеству знаний? Но откуда она все это знает? Откуда?!
— У Воробьевой, — безжалостно продолжала Наташа, — была ужасно некрасивая, толстая и волосатая родинка под правой грудью, которой она страшно стеснялась, поэтому долго не давала снять с себя лифчик. А когда ты настоял, взяла с тебя честное слово, что ты никому и никогда об этом не расскажешь, и ты никому и никогда этого не рассказывал, даже когда все остальные в летних военных лагерях после четвертого курса хвастались по ночам своими сексуальными похождениями. Ты тоже рассказывал что-то безобидное, но про родинку не говорил. И старался ее не вспоминать, потому что родинка эта и по сей день вызывает у тебя брезгливое чувство. Продолжать дальше?
Интересно, а как это — когда хлопаются в обморок? Мужчины вообще в него падают? Это мистика. Кто она, эта Наташа вообще? Не может она этого знать, не может.
— Могу. Я еще и не то знаю. Хочешь, я тебя сейчас окончательно добью?
— Нет.
— А я добью, потому что иначе ты мне не поверишь...
У тебя была троюродная сестра…
— Все, я верю, не надо!
— Так там же все было совершенно невинно! Чисто детский интерес к различиям физиологии у мальчиков и девочек…
— Не надо, Наташ. Все. Ты не сумасшедшая. Это я сумасшедший.
— Э-э-э, нет. Так дело не пойдет. Сумасшедших здесь нет. Или ты сейчас будешь готов выслушать меня, не размышляя о том, кто поехал мозгами, или я буду тебе рассказывать всю твою жизнь, причем именно те моменты, о которых никто не знает и которые ты старательно хочешь забыть.
— А как ты все это знаешь? Откуда?
— Поэтому я тебе и говорю: сиди и слушай внимательно. Смотри на меня!
Я посмотрел. Очаровательная молоденькая блондинка, смазливая мордашка из тех, что называют «бебифейс», ладненькая фигурка, симпатичная грудь. Дальше под столом было не видно, но ноги ее я помнил и дорисовал в воображении. Очень даже славненькая девочка. Только никак это все не вязалось ни с ее теперешней манерой говорить, ни с информированностью, которая вводила меня в ступор. Откуда?
— От верблюда! — опять раздраженно сказала она. —
Ну ей-же-богу! Ну, сколько можно!
А ведь она на самом деле читает мысли, похолодел я. Как это у «Пинк Флойд»? Thought control? * Надо постараться не думать. Только как?
— Никак, — ответила она. — Не получится «не думать». Надо внимательно слушать, что тебе говорят. Вот и все. Еще раз: смотри на меня. Не на сиськи, а на меня. И слушай. Причем, внимательно. Мы остановились на том, что тебя жена бросила не просто так. Как только стало понятно, что та женщина забеременела и оставит ребенка, у твоей жены появился этот пресловутый Ави. Ровно через полгода, в день, когда родился тот, кто пришел тебе на смену, твоя жена Света, вернее, Ора, как она стала именоваться в Израиле, решилась сказать, что между вами все кончено и она уходит к своему любовнику. Новорожденный и его счастливая мать чувствуют себя хорошо. А у тебя теперь начинается совершенно другая жизнь…
— Ты хоть можешь мне сказать, где родился этот мальчик? Который пришел мне на смену?
— А зачем?
— Просто интересно.
— Не, не скажу. Ты теперь обычный человек, не праведник. Иди знай, что тебе в голову придет.
— Ты что, издеваешься?
— Ага!
Она засмеялась. А вот мне было не до смеха. Совсем.
— Значит, не скажешь?
— Не-а, не скажу. Не вижу смысла.
— Хорошо. Зайдем с другой стороны. Ты сказала, что тем, кого «отчисляют» из праведников, полагается компенсация?
— Совершенно верно! Это и называется «другая жизнь».
— А можно с этого места поподробнее?
— Можно, если кое-кто не будет меня все время перебивать.
«Запарила!» — подумал я и тут же постарался забыть,
о чем подумал. Наташа зыркнула на меня, но сдержалась.
— Коньячку?.. На работу ты, как я понимаю, решил не ходить, правда?
— Да какая уж тут работа. А ты выпьешь со мной?
— Нет, я не пью.
— Но коньяк держишь?
— Но коньяк держу. Давай пей, будет легче. Вот и молодец. Теперь кофейку… Вот так. Умничка. Продолжаем разговор. Итак, теперь тебе, бывшему праведнику номер один, полагается компенсация. Компенсация состоит в том, что
к тебе приставляется ангел, если угодно — ангел-хранитель, который будет исполнять все твои желания. В разумных пределах, естественно. И до определенного этапа. Теперь вопросы.
— Вопрос первый. Кто этот ангел-хранитель?
— Вопрос дурацкий. Это я.
Мысль о сумасшествии вновь промелькнула у меня в голове, но я ее старательно отогнал.
— Вопрос второй. С какой стати ты решила, что я праведник? Я курю, пью, ну то есть не пью, но выпиваю. Я не перевожу старушек через дорогу, не спасаю детей на пожаре, я даже ни одного утопающего в своей жизни не вытащил. Я никакого особого добра не делал. Я не соблюдаю кашрут, не хожу
в синагогу. Впрочем, в церковь и мечеть я тоже не хожу. Я вообще, можно сказать, человек неверующий. Какой из меня,
к богам, праведник?
— Очень глупый из тебя праведник. С какой стати ты решил, что ламед-вавники — это юные пионеры, такие типа тимуровцы? Какие старушки, при чем тут кашрут? Кашрут оставь религиозным, у них совершенно другие критерии, свои собственные, не имеющие к нашей теме никакого отношения. Но если хочешь понять кое-что о праведности — изволь. Ты, например, ни разу никого не предал. Ни друзей, ни врагов, ни кого бы то ни было. Ты считаешь, что этого мало? Это очень много. Ты ни разу не лжесвидетельствовал. Ты даже понятия не имеешь, сколько людей лжет, пытаясь извлечь из этого выгоду. И так далее, и так далее. Оставь, не тебе судить, кто праведник, а кто — нет.
— А кому?
— Есть кому. Оставь.
— Я прелюбодействовал.
— В смысле? На стороне трахался? Ты сначала поинтересуйся, что означает слово, а потом употребляй! Это я, блондинка, тебе, гуманитарию, должна говорить? Ну почему вы вечно все к сексу сводите?! И, надо сказать, значение его
в жизни переоцениваете. Сильно.
— Ну да, — буркнул я, — особенно ночью я оценил, как вы к нему относитесь.
— Да ладно! Кто ж спорит, что это чертовски приятно?! Но нельзя все сводить к нему — и понятие счастья, и понятие несчастья, и понятие греха, и понятие праведности. Все это намного бльшие величины.
Тут меня как осенило.
— А что это ты все время «вы» да «вы»? «Вы» — это кто?
— Люди, — спокойно ответила Наташа.
— А ты, значит, не человек?
— Нет.
— А кто?
— Я ж тебе сказала, ты чем слушаешь? Я — твой ангел-хранитель..
— Ага, — саркастически произнес я,  — практически каждая женщина считает, что она — ангел. Придумала б что пооригинальней.
Она пожала плечами и промолчала.
— То есть ты хочешь сказать, — не унимался я, — что сегодня ночью я занимался любовью с ангелом? Круто! Я ангела трахнул!
Вообще-то мне было совсем не весело, скорее грустно.
И очень страшно. Я не знаю почему, но страшно. До противного ледяного пота по позвоночнику. До спазмов внизу живота. Поэтому я изо всех сил старался бодриться и выжать из этой странной блондинки хоть какую-то человеческую реакцию. Тогда стало бы как минимум понятно, что у нее эти человеческие реакции есть. Но она была спокойна и язвительна, тона своего не меняла, и на этом поле я ей вчистую проигрывал.
— Ну, любовью, предположим, ты занимался не с ангелом, а с земной женщиной Наташей. Просто в образе Наташи был ангел.
— Кстати, а у вас пол есть? Ну там ангел-девочка, ангел-мальчик?
— Нет, — сухо сказала она. — Этого у нас нет. Но, общаясь с мужчинами, я принимаю женский образ, так проще.
— То есть ты могла быть и брюнеткой, и рыжей, и молодой, и старой — любой?
— Да.
— А почему тогда выбрала образ «смазливая блонда»?
— Потому что именно такие тебе всю жизнь нравились.
— Слушай, — продолжал я резвиться, — а ты можешь сейчас стать такой, какая есть? Ну то есть не в образе, а в настоящем виде? Никогда не видел, как выглядят ангелы, да и поверил бы тогда сразу.
Она с жалостью взглянула на меня:
— Лучше не надо. Я, знаешь ли, один раз повелась на такую вот провокацию — вовек теперь не забуду. Один тоже так пристал, мол, покажи да покажи. Я сдуру и показала. И то не себя, а на его глазах просто из женщины превратилась в мужчину. И одним праведником сразу стало меньше. А я очень серьезно получила по голове.
— От кого?
— От кого надо.
Она соскочила с подоконника, потянулась и сказала:
— Пойдем пройдемся? А то сколько можно дома сидеть? Давай, на море сходим!
И мы пошли.

Странно, в рабочий день, посреди недели, пляж был забит. Не так, как в выходные, но все же. Ладно бы пенсионеры с их бесконечными йогой, джоггингом, упражнениями на свежем воздухе и прочими безумствами здорового образа жизни, для которого находится время только на пенсии. Ладно бы владельцы собак, которым непременно надо мчаться с питомцами вдоль прибоя, поднимая брызги и искоса поглядывая на остальных: оценили ли красоту любимца? Но откуда все эти юные мачо с накачанными бицепсами и кубиками мышц на загорелых прессах? Эти прелестницы с круглыми бюстами и плоскими животиками? Они-то откуда? Где они все работают?
Впрочем, кто бы говорил. Мой служебный мобильник, поди, завален звонками из родного офиса, на звонки никто не отвечает — и теперь (мне хотелось бы так думать) все работники офиса взволнованно бегают, время от времени вопрошая друг друга: «Может, с ним что-то случилось?!» Или им ответила жена, и они опять же бегают и вопрошают, но уже по другому поводу.
А я вот он — на море. С очаровательной девушкой, которой  никак не соответствую своим обликом, что заставляет прохожих с интересом оборачиваться нам вслед. С интересом
и завистью. Приятно.
Мы брели с Наташей вдоль кромки берега, шлепая босыми ногами по воде, и продолжали все тот же разговор, в реальность которого я никак не мог поверить.
Ну, поставьте себя на мое место. Вы бы поверили? Ни хрена бы вы не поверили в этот мистицизм, в это мракобесие и вообще в этот бред. Объяснений могло быть только два: или она не вполне нормальная девушка с богатой фантазией и от нее надо срочно бежать, или я сам тихо двинулся мозгами
и слышу не то, что мне говорят, а что-то свое. И это тоже не радует. В общем, бежать надо было по-любому. Оставалось понять куда. С этим было сложнее, поэтому я, хочешь не хочешь, а слушал, что она мне щебетала девичьим своим голоском, отчего ощущение становилось еще более ирреальным.

— Ты, друг мой милый, можешь, как все интеллигенты, считать себя скептиком и циником, но все равно где-то глубоко внутри тебя, как и у всех вас, сидит маленькая, сморщенная, забитая и крепко-накрепко запертая на семь замков надежда на чудо. Вы никогда не признаетесь, что покупаете лотерейные билеты, но будете их покупать — а вдруг? Вдруг этот самый единственный билетик, который я куплю, и будет выигрышным?! Миллион, нет, десять миллионов! Что, не так? Да так, так. Но вы никогда не выигрываете, и знаешь почему? Потому что вы не верите, что выиграете.
Вот скажи, ты когда-нибудь слышал, чтобы в лотерею выиграл профессор? Писатель? Актер? Нет. А почему? Все потому же: они все такие интеллигентные и культурные, такие образованные, что просто даже как-то неудобно верить в такую хрень, как лотерея. Вот и не выигрывают. А безработный и необразованный марокканец с двенадцатью сопливыми детьми, долгом в банке и опис

Рецензии Развернуть Свернуть

Саша Виленский. Тридцать шестой

26.09.2011

Автор: 
Источник: http://booknik.ru/publications/all/sasha-vilenskiyi-tridtsat-shestoyi/

"Скоро в издательстве "Захаров" выходит роман Саши Виленского "Тридцать шестой". Его рекомендует читателям Игорь Губерман.

Главного героя, советского репатрианта Сашу, только что бросила жена. Разговорившись с девушкой по имени Наташа, он узнает, что расставание с женой неслучайно, а сам Саша - "тридцать шестой праведник", один из тех, о ком говорится в средневековой каббалистической традиции, и что ему пора оставить свое предназначение. С этого момента Наташа в компенсацию за истинное праведничество будет выполнять все его желания, пока он не почувствует себя по-настоящему счастливым. Когда это произойдет - она оставит его, а Саша перейдет в другое состояние, которое для посторонних будет выглядеть как смерть, но на самом деле является чем-то иным.
Наташа рассказывает Саше о так называемых "сбоях" при исполнении желаний предшествующих праведников. Так читатели узнают настоящую историю доктора Фауста, святого Антония и других."


Мы сидели в ресторанчике в Старом городе, на веранде, откуда открывался изумительный вид на набережную, на стройный ряд гостиниц вдоль берега и плоские крыши жилых домов. Отсюда даже ужасающие бидонвили (трущобы) южной части города казались симпатичными белыми домиками из приморского курорта. И море сверху казалось светлым и ласковым.

Я заказал старый добрый «Реми Мартин». Двойную порцию. Могу себе позволить. Даже если это и розыгрыш, то хрен я им отдам коньяк обратно.
- Ну, давай, теперь рассказывай все по порядку, - решительно сказал я. – Что за фокус?
- Никакого фокуса, господи ты, боже мой! Объясняю еще раз, медленно и подробно….

Живут в этом мире тридцать шесть очень разных, совершенно не знакомых друг с другом людей. Все они очень бедны, при этом не подозревают ни о собственной праведности, ни друг о друге. Эти люди обеспечивают существование материального мира, который, в общем-то, и существует только до тех пор, пока люди не получат ответ на все те вопросы, которые их беспрестанно мучают, - тшуву. Праведников этих всегда ровно тридцать шесть. От обычных людей они ничем не отличаются, кроме того, что живут именно так, как живут. И как раз такая их жизнь и требуется для того, чтобы приблизить тшуву.

Этот факт, безусловно, мистика. Но мистика совершенно реальная, уж извини за такой парадокс. Это краеугольный камень, если хочешь, вашего существования. Поэтому крайне важно внимательно следить за тем, чтобы баланс не был нарушен. Все апокалипсические пророчества, от Откровения Иоанна и до предсказаний слепой Ванги, суть видения того, что произойдет с миром, если не станет хотя бы одного из праведников. Но не менее опасно и появление тридцать седьмого праведника. Это точно такое же нарушение основ материального мира, невозможное до превращения его в мир духовный, – того, что вы называете Концом Света. Ламед-вавников не может быть ни тридцать пять, ни тридцать семь. Только тридцать шесть. - Это я помнил, она уже говорила. - Но мир сложен, громоздок и зачастую непредсказуем…

- Что значит «непредсказуем»? Если, как ты утверждаешь, есть творец, который его создал, то он, наверняка, должен управлять миром, знать его до тонкостей?
- Скажем, изобретатель двигателя внутреннего сгорания уж наверное знал его до тонкостей. И тем не менее двигатели иногда преподносят такие сюрпризы, каких от них не ожидает и сам создатель. Что же говорить о мировом устройстве, которое несравнимо сложнее, чем двигатель внутреннего сгорания?.. Там тоже иногда возникает форс-мажор. Один праведник еще не ушел, но другой уже родился. Что делать? У тебя есть вариант?
- Убить ненужного старого праведника?
- Не ерничай. Убийство не выход. Никогда и ни при каких условиях. Выход – вывести одного праведника из игры. Сделать его не-праведником. Не от слова «неправедный», а вот так вот раздельно: не праведный. Это не значит, что он теперь может пить, курить, материться и делать всяческие гадости. Это значит только одно: он больше не праведник и выводится из системы. Теперь состояние материального мира от него не зависит. Он становится обычным человеком.
Впрочем, не совсем обычным. Я тебе уже говорила про компенсацию. Теперь ему позволено выполнение практически всех его желаний. Практически – потому что есть такие желания, которые выполнять не стоит. А вот кто решает, что стоит выполнять, а что нет, - так это специальный посланник, чтобы было понятней – ангел. Для тебя это я.
----------------------------------------------------------------

- Ладно, о желаниях чуть позже. Скажи, а такие сбои бывают часто?
Наташа помолчала.

- К сожалению, часто. Намного чаще, чем хотелось бы. Ваш мир не только хрупок, он еще и несовершенен, о чем вы прекрасно знаете, только выводов из этого знания не делаете.
- А как часто?
- Случается. Скажем, Нострадамус – вот он был как раз такой случай. Тоже долго бился в истерике, понять ничего не мог, рыдал, а потом сказал, что желание у него одно-единственное и после его исполнения он готов исчезнуть из материального мира. Он хотел увидеть будущее далеко вперед. Ну, ему и показали.… Кстати, если у тебя будет такое же желание, я его не исполню. После Бедного Мишеля категорически запрещено открывать будущее даже ламед-вавникам. Очень печальные последствия могут быть.
- Какие?
- Да как у Нострадамуса. Восемь лет не отрываясь писать все, что ему было открыто, чтобы поделиться со всем человечеством, предупредить его и попытаться исправить. В общем, праведник – он всегда праведник. А потом испугаться того, что могут сделать с этим знанием не праведники, зашифровать все эти обрывки до полного исчезновения смысла и быстро, практически бегом, уйти из материального мира.
- Умереть, что ли?
- Для всех он умер. От подагры. В XVI веке очень распространенная была болезнь, никаких подозрений.
- А на самом деле?
- На самом деле просто перешел в другое состояние, вот и все.
- Понятно. Я тоже перейду в другое состояние?
- Со временем – да.
- И когда случится это «со временем»?
- Когда ты сам захочешь.
- То есть?
- То есть когда ты достигнешь полного и безусловного счастья, когда у тебя не будет больше никаких желаний, никаких стремлений, ничего такого, что держало бы тебя в этом материальном мире, ты навсегда останешься в этом состоянии. Вот и все.
- «Остановись, мгновенье, ты – прекрасно!», что ли?
Наташа внимательно посмотрела на меня. И как-то так посмотрела, что мне не понравилось. Совсем не понравилось. И снова, как и утром, стало страшно. Очень страшно. Мне никогда не было так страшно.
- Ну, если ты хочешь знать, тот, кого вы называете доктором Фаустом, - точно такой же сбой в программе ламед-вав.

Подлинная история
Генриха Корнелиуса Агриппы из Неттесгейма,
более известного под прозвищем Доктор Фауст,
рассказанная Иоганном Георгом Бределем
в трактире города Виттенберга


Прошу милостивого господина меня великодушно простить, но я так слышал, вы расспрашивали про доктора Фауста и хотели знать его историю? О, сразу видно благородного человека! Если ваша милость будет столь великодушна и угостит старого Ганса кружечкой пивка – здесь варят отличное пиво! – то я с удовольствием изложу вам все доподлинно и досконально, ибо кому же не знать-то все доподлинно и досконально, как не Иоганну?! Я, ваша милость, восемь лет верой и правдой служил доктору, верой и правдой, как говорится, не за страх, а за совесть.

О, вот и пивко! Рекомендую, ваша милость, очень рекомендую... Ну, как хотите. Ух, хорошо! Такое пиво варят только у нас в Германии, бывал я и в других странах – не то, не то. Что? Ну конечно же! Вы уж простите старика, я все время скачу с одного на другое, а я ж вам обещал рассказать про доктора.

Я, знаете ли, старый солдат. Слышал ли благородный господин о рыцаре Франце фон Зиккингене? Ну как же?! Великий был воин, сейчас таких нет. Знаете, из старых времен. Он да знатный Ульрих фон Гуттен, а больше настоящих-то рыцарей у нас и не было. Благороднейшие люди! Поэты, музыканты, философы, величайшего ума были господа, а ведь и бойцы тоже неплохие, уж поверьте мне, старому Иоганну: они оба вояки были хоть куда. В чем в чем, а в этом я понимаю, как-никак тридцать лет солдатской лямки. Эх! И всё, знаете, как у вас, господ, принято, следили за последними веяниями. Как эта зараза лютеранская появилась – тут же они собрали вокруг себя последователей и бросились воевать с католиками. И ладно бы только за веру – нет, рыцарь Ульрих считал, что настал удачный момент вернуть рыцарству былое величие, встать у руля и устроить из Германии настоящий рай на земле, царство справедливости и… Нет, что вы, ваша милость, я ж как раз о докторе, но если не рассказать все с самого начала, то смысла в этом будет немного.

Вы человек молодой, нетерпеливый, а тут спешить не надо, ибо история доктора Фауста – история поучительная. Мне-то теперь все равно, а вот вам будет интересно. Уж потерпите. А чтоб легче терпеть – не пропустить ли нам еще по кружечке, а? Не возражаете? Вот и славно. Так мы, не торопясь, и побеседуем. Приятно поговорить с образованным человеком, вы уж не чурайтесь меня, старика.

Так вот. Я, конечно, добрый католик, но служил под знаменами Франца фон Зиккингена, ходил с ним и во Франкфурт, и в Трир, и во Францию, где и получил вот этот шрам под глазом, так что не мог я предать своего командира. Мы, немцы, - самые лучшие солдаты, потому что беспрекословно слушаемся своих командиров. И будь ты хоть мавр, хоть – тьфу! – иудей (не к ночи будут помянуты), но если твой командир приказал воевать с папистами, значит, с ними надо воевать. И точка.

Досталось нам тогда по первое число. Старина Франц был отличным командиром, но что он мог сделать, когда против него ополчились все князья округи? В общем, загнали нас в ловушку, заперли в замке Ландштул и осадили по всем правилам осадной науки, будь они неладны.

А надо сказать, незадолго до осады заезжал к рыцарю фон Зиккингену его приятель из Кройцнаха. Высокий, видный мужчина, хорошо одетый, сразу видно - благородный человек, вот прямо как вы, я ж тоже сразу увидел: этот человек – благороднейший, интересуется наукой и искусствами, прямо как рыцари Франц и Ульрих. И щедрый: вон проставил старику Иоганну пивка, славное тут пивко, правда? Но вечереет, холодеет, и я бы посоветовал вашей милости попробовать местную горькую настойку на травах. Нигде вы не найдете такой славной охотничьей настойки, как у нас! Заодно с вами и старик Иоганн погреется, хорошо?

А?! Что я вам говорил?! Лучший напиток Саксонии!
Так вот. Звали этого его приятеля Генрих Корнелиус, но он сам себе прибавил еще одно имя, Агриппа, уж не знаю, зачем ему это было надо. А я тогда был оруженосцем, чистил господину фон Зиккингену доспех, точил меч. О, я прекрасно умею точить мечи! Тут, знаете ли, главное - правильно держать брусок, точно выбрать угол. Тогда и клинок сверкает, и кромка - острая как бритва. А для этого нужен навык и глазомер.
Увидев, как сверкает меч рыцаря фон Зиккингена, Генрих изумился: кто этот искусный мастер? И призвав меня к себе, попросил наточить кинжал, что висел у него на поясе. И когда я на его глазах наточенным клинком разрубил прямо в воздухе подброшенный им платок, то он в благодарность за мое искусство наградил меня целым гульденгрошем!
Рассказываю я хуже, чем точу клинки, но не могла бы ваша милость в знак благодарности пожаловать старику Иоганну еще настоечки? Вот спасибо!..

Тут союз князей подтянул к замку пушки, и дело стало совсем плохо. Особенно когда от полученных в бою ран скончался славный рыцарь Франц фон Зиккинген, и стало ясно, что удержаться мы не сможем. Так что Ландштул пришлось сдать. А ведь рыцарь наш сражался на стенах рядом с простыми кнехтами, не чурался и лично из арбалета пострелять, да вот беда, князья-то тоже воевали не слабо. И я рядом с ним успел повоевать на тех же стенах и потерял при особо жестоком штурме три пальца на правой руке: у них там тоже кое-кто умел точить мечи.

В общем, пришлось открыть им ворота и сдаться на милость победителей. Попал я в плен к епископским ландскнехтам, получил, как водится, свою порцию тумаков да лишился четырех зубов. Пока союзная армия стояла на постое в замке, я чистил выгребные ямы да прислуживал на кухне, терпел немилосердные побои, которыми они развлекались. А как союз князей распался, и меня пинками прогнали вон.

Куда мне было идти и что делать? К тому времени я только и умел, что острить мечи, заряжать пищали да рубить с размаху кого придется и куда придется. В ландскнехты меня никто бы уже не взял, с изуродованной-то рукой, да и возраст уже был не тот, честно говоря. Долго слонялся я по городам и весям, жил подаянием да тем, что давали за наточенные ножи, но время было бедное, тяжелое, давали плохо, так что когда я доплелся до Кройцнаха, во мне с трудом можно было узнать того бравого вояку, что в свое время ловко фехтовал да широко улыбался. Теперь мне улыбаться было не с руки, да и нечем.

Но добрый господин Корнелиус каким-то чудом узнал старого Иоганна: ведь был я тогда хоть и не таким старым, но выглядел, говорят, еще хуже, чем сейчас. Увидев меня, оборванного и изможденного, просящим подаяния на лестнице у кирхи, мастер Корнелиус долго всматривался, как будто что-то припоминал, а потом воскликнул: «Ганс, ты ли это?!»

И я разрыдался, такими далекими показались мне те времена, так было жалко себя, так обидно, что друг моего командира, славного рыцаря фон Зиккингена, с трудом узнал в нищем оборванце бравого солдата Бределя. Вот и сейчас: как вспомню – так слезы градом, уж извините старика… О, спасибо, травяная настоечка и от печали лучшее лекарство, а коли еще с местным светлым винцом! В Саксонии добрый рислинг, легкий, ароматный – одно удовольствие!

Мастер Генрих Корнелиус Агриппа преподавал студиозусам философию, историю и алхимию, в которой добился удивительных успехов. Это было ясно даже такому невежде, как я. Жил он уединенно, кроме кухарки никаких слуг не держал, только раз в неделю ходила к нему экономка - наводить порядок.
Меня он взял, я так понимаю, из жалости, сказав: «Ну что, Ганс, пойдешь ко мне служить, старый вояка? Будешь моим телохранителем, денщиком, слугой, всем, что понадобится, будешь получать целый талер в неделю при готовом платье и сытной кормежке».
Понятно, что я с радостью согласился!

Жить было довольно весело. С раннего утра он уходил в школу учить молодых людей и делал это виртуозно. Вряд ли кто мог сравниться с мастером Корнелиусом в умении объяснять сложнейшие вещи простыми словами и наглядными примерами. Не было равных ему в терпеливых ответах на вопросы о древних философах (уж насколько я в этом ничегошеньки не понимал, имена Сократа, Демокрита и Пифагора услышал от него впервые, а и то кое-что сообразил!). А уж про его ловкость в обращении с алхимическими препаратами, объяснение метафизической сущности вещей и их связи с божественным происхождением и говорить нечего. Я с удовольствием слушал его лекции, хотя не понимал и половины из того, что он говорит.

Мало того, он с удовольствием возился с учениками и вне школы, занимался с ними физическими упражнениями, соревнуясь в беге, поднятии тяжестей и умении фехтовать. Вот тут я вам как солдат скажу: он был неплох, совсем неплох! Но что было его коньком, так это кулачные бои. В них мастер Корнелиус побеждал самых крепких и самых сильных студиозусов, за что получил от них уважительное прозвище Фауст.
В общем, жили мы, можно сказать, весело, и был я вполне счастлив.
Вот только недолгим было это счастье.

Давайте перед печальной частью моего рассказа по чашечке горячего глинтвейна, ваша милость? Стало совсем прохладно, и в это время суток нет ничего лучше горячего пряного глинтвейна. Ну, за счастливые деньки!
В один вовсе не прекрасный вечер к нам в дом постучали. Я открыл дверь и увидел на пороге престранного господина. Надо сказать, что дождь лил как из ведра, просто вселенский потоп. Вода поднялась чуть не до порога нашего дома, а к нему вели целых три ступеньки! Но господин, который стоял в дверном проеме, был совершенно сухим.

Вот вы мне не верите, ваша милость, а ведь все, что я вам рассказываю, – чистейшая правда. Я хоть и стар, да инвалид, да беззуб, но память у меня ясная, четкая, помню все в совершеннейших деталях, чему немало способствует наша драгоценная настойка. Знаете, на скольких травах ее настаивают? На пятидесяти шести! Потому я и дожил до сего преклонного возраста, что каждый день выпивал никак не меньше бутылочки отличного егермайстера! Кстати, ваша милость, распорядитесь подать еще штофчик к глинтвейну, ибо перехожу я к самой трагической части своего повествования.

На чем я остановился? Так вот, этот господин был совершенно сухой. Абсолютно. Как и не было никакого дождя. Так, две-три капельки на плаще - при таком-то ливне!
Спросил хозяина. Мне он как-то сразу не понравился, поэтому я сухо осведомился, как о нем доложить. «Доктор Теодор Вилеар-Фаланд», - отрекомендовался тот.
Хозяин, услышав это имя, пожал плечами, но, будучи человеком радушным, приказал впустить. Они заперлись в библиотеке, а я спустился к себе под лестницу и стал ждать, когда закончится их беседа, чтобы запереть дверь за незваным гостем. Но так и не дождался, задремав где-то под утро.

А наутро за мной пришел хозяин. Вот только это был не тот Генрих Корнелиус Агриппа, которого я знал до той поры. А был это, ваша милость, совершенно другой человек. Мастер Генрих растолкал меня и объявил, что этот незнакомец – его внезапно отыскавшийся родственник, кум или что-то вроде того. И теперь будет жить с нами. Вид у него был безумный, глаза красные - то ли от бессонницы, то ли от слез, на лице застыло выражение ужаса, и вообще, было похоже, что он плохо понимает, что происходит вокруг, и думает о чем-то своем.

Так что в тот день к студиозусам мы отправились втроем: мастер Генрих Корнелиус, невесть откуда взявшийся куманек, и я, старый солдат Иоганн Георг Бредель.
А мастера-то ну как подменили. С порога, на первом же уроке алхимии, мой господин неожиданно объявил, что сейчас, прямо на глазах у учеников, создаст философский камень, секрет которого открыл в опытах сегодня ночью.
И действительно, смешав какие-то порошки, добавив олова и бросив в тигель серебряное кольцо, мастер получил нестерпимо сверкавшую субстанцию, которая к тому же отвратительно воняла.
Субстанция эта моментально остыла, превратившись в бесформенный ком бурого цвета.
Ну точно как лошадиная лепешка, которыми были щедро усыпаны улицы нашего славного Кройцнаха.
- Вот он, вожделенный и искомый, недостижимая мечта всех алхимиков мира! – воскликнул учитель, подняв эту лепешку над головой. Потом он прикоснулся ею к чернильнице, и та вспыхнула ярким светом, но тут же и погасла, превратившись в темно-золотую.
Вот верите ли, нет ли, ваша милость, а так все и было! Ну что ж вы так побледнели-то, сударь?! Ну-ка, ну-ка, настоечки! Вот, вот... Ну как, лучше? То-то! Настоечка наша целебная, пятьдесят шесть, все-таки, трав. Будьте здоровы!

Вот точно так же, как и ваша милость, застыли и студиозусы, кто в изумлении, кто в страхе, и в аудитории повисла тишина, а потом раздались одинокие аплодисменты. Это хлопал в ладоши и улыбался наш новоявленный кум, доктор Теодор Вилеар-Фаланд.
А мастер Генрих только разозлился и закричал, затопал ногами:
- Невежи! Невежды! На ваших глазах произошло чудо, а вы и ему не верите?! Зачем я тратил на вас долгие годы, обучая истории, философии и другим наукам, если вы так ничего и не поняли?! Чуда хотели – вот вам чудо. А вы оцепенели и не верите ни мне, ни собственным глазам? – И забормотал: - Рано, черт побери! Рано!

Потом прошептал еще что-то неразборчиво да как шлепнет этим «философским камнем» об пол! И представьте: камень не разлетелся, не раскололся, а именно шлепнулся и оказался той самой лошадиной лепехой, так что в помещении вкусно запахло кавалерийским манежем.

Дальше – больше.
Мастера словно подменили. Да его, собственно, и подменили. Никогда раньше он не позволял себе кричать на учеников, а тут как с цепи сорвался, не терпел ни малейших возражений, любая попытка с ним поспорить становилась невозможной уже через минуту, а ведь он всегда говорил, что спор рождает истину, мол, так утверждали древние.
Какие древние! Он и на древних кричал, правда, посредством своих студиозусов. Как-то один из них робко попробовал возразить ему, сказав, что у Платона в «Государстве»…

- У Платона?! – завопил мастер Генрих. – Кто такой Платон? Что он знал, вообще, об этом мире, теоретик несчастный?! Он только и мог, что рассуждать умозрительно, понятия не имея об истинной сущности вещей, не обладая всеми теми знаниями, которое человечество обрело через столетия после его смерти. И вы, мальчишка, будете мне говорить «у Платона»?! Мне, который знает наизусть творения всех философов так, что если бы они исчезли с лица земли, я восстановил бы их исключительно по памяти, слово в слово, буква в букву. И какой-то молокосос будет тыкать мне в лицо «у Платона»?!
Вот скажите, ваша милость, стоило ли так кипятиться только от того, что ученик оказался прилежным? Ведь мастер Генрих Корнелиус так орал, прости меня, Господи, что я аж испугался: вдруг у него печенка лопнет и желчь разольется. Это он мне объяснил, что так бывает у тех, кто сильно злится.
Но это еще не самое страшное, ваша милость. Самое страшное впереди. Так что, по стаканчику?..

И ведь все у него стало получаться. За что ни возьмется – все выходит как нельзя лучше. Впервые за долгие годы пошел к принципалу и потребовал увеличения жалованья. Что вы думаете? Повысили. И не просто, а вдвое. Мы переехали в новый просторный дом, где нашлась комнатка и куманьку Теодору, так что он не маячил целыми днями у меня перед глазами.

А мне справил новый камзол, штаны и туфли, так что когда я наконец соскреб с лица щетину, то даже сам себе понравился, такой щеголь! Хоть и без зубов да без пальцев, а все равно – приятно посмотреть на себя в приличной одежде и сытого. Кстати, питаться мы стали тоже лучше. Что ни день – то каплунчик или курочка, какие-то диковинные фрукты появились, но я их есть побаивался. А вот в вине мастер Генрих ничего не смыслил. Так что я его уговорил давать мне некую сумму, а я уж погребок наш заполню чем надо.

Так что хоть хозяин и стал нервным и раздражительным и почти все время злился, жили мы все же неплохо. Жизнь, ваша милость, весьма неплоха, когда утро начинаешь стаканчиком ароматного рислинга.
Стали появляться и дамы. И слава Всевышнему, а то я, грешным делом, начал подозревать своего благодетеля бог знает в чем, уж больно он аскетом жил. Даже про всякие гадости на них с куманьком грешил, чего там скрывать, слишком они неразлучны стали, да и никогда раньше мой добрый господин в интересе к женскому полу замечен не был. Но дамы – эти всегда появляются, как только пахнет жареным. В прямом смысле, конечно. Как у мужика завелись денежки – жди этих хитрых распутниц, это я по армейским походам хорошо знаю. Бывало, спустишь месячное жалованье в три дня, оглянешься: а их и след простыл, хохотушек-веселушек, и на улице они тебя уже не узнают.

Ну а тут именно что дамы: умели держать себя, такие чопорные поначалу, все с подходом, да ни слова в простоте, а потом, глядишь: вылитые наши маркитантки, вроде тех, что были во французском походе. Ох и штучки, ваша милость!.. Но мы не об этом.
Да и у меня завелась подруга. Вдова каретника, в теле, красивая. Казалось бы, живи не тужи. Но это ж невозможно, в наше-то время.
Тут-то и произошло страшное.
Мастер Генрих, который все больше становился похож на помешанного, рассказывал ученикам историю Троянской войны. Куманек, по своему обыкновению, сидел на самом последнем месте, а я пристроился в уголке да что-то починял, слушая хозяина.
Когда он дошел до того места, где в жену царя Менелая, Прекрасную Елену, влюбился Парис, сын троянского царя Приама, один из учеников спросил:
- Господин учитель! Вот вы говорите, она была прекраснейшей из женщин и красоте ее завидовала сама Афродита. Но как мы можем это знать? Ведь вы же рассказывали нам, что эстетический вкус развит у всех по-разному, что даже народная мудрость гласит, мол, на вкус и на цвет товарища нет. Как же все единогласно признавали ее красоту?
- Глупости! – отрезал мастер Генрих. – Абсолютная эстетическая ценность существует.
- Да каким же образом? – робко переспросил студиозус. – Если мне нравится дочь бургомистра, а моему соседу – гувернантка герцогини, то каким образом мы можем сойтись с ним во взглядах на женскую красоту? Он может признать славной мою избранницу, я - его, но ведь мы отбираем именно того, кого отбираем. То есть у нас есть личный критерий…
- Вот зачем я на вас на всех трачу время?! – возопил мастер Генрих. – Элементарный вопрос частного и общего не в состоянии познать. Да, у вас, у болванов, разные критерии красоты, но основываются-то они на одном общем понятии соответствия идеалу! Разве это так трудно понять? И я говорю об идеале, а не о ваших слюнявых увлечениях. Вот таким идеалом в античном мире и была Елена Прекрасная. И чтобы доказать вам это, мои Фомы Неверующие, сейчас перед вами предстанет она сама, чтобы вы смогли лично и по достоинству убедиться в ее идеальной красоте!

Что-то пыхнуло, запахло чем-то неприятным, навроде серы, что ли, и посреди аудитории возникла – вот просто из ниоткуда буквально возникла! - женщина. Я так обалдел, что сначала мне показалась, будто она вообще голая. Потом рассмотрел, что она не то чтобы голая, но в такой прозрачной накидке, что можно считать, что и голая.
Похоже, она и сама очумела от своего появления в таком виде перед толпой молодых (и не очень) мужчин, во всяком случае, завопила так громко, что некоторым пришлось заткнуть уши. И вопила-то на каком-то тарабарском наречии, ну ни слова не разобрать. Я так понял, что это греческий, потому что хозяин говорил, что жила она в Греции, но не поручусь.

Вопила долго, визгливо, что называется - на одной ноте. Ну я-то с войны к бабским крикам привычный, всякого повидал да послушал, так что, пока она орала, рассмотрел я ее.
Ну что вам сказать, ваша милость… Ничего особенного. Я б из-за такой на смерть не пошел, города жечь не стал бы и убивать поостерегся. Да и уводить от законного венчанного мужа не стал. Хотя, греки, они ж, вроде, язычники? Худющая, ребра торчат, зад - никакой. Правда, талия тонюсенькая, как у благородных, а сиськи - вот те да, те красивые, здоровые такие, она сколько их ни закрывала руками, все равно все было видно. Волосы такие светлые, как у наших красавиц, мордашка симпатичная. А в общем, ваша милость, ничего особенного. Краше видали. Хотя за дам можно и выпить, как вы? Ну, за дам!

А студиозусы сидят бледные такие, молчат, только куманек наш как всегда хохочет и в ладоши хлопает. Ну к этому-то все давно привыкли, никто уже не удивлялся. А хозяин подошел к Елене Прекрасной, приобнял ее и что-то зашептал на ушко. И она потихоньку стала умолкать, потом совсем замолчала и стала внимательно мастера слушать. Умел хозяин объяснять, ох умел. Да и с языками у него было все в порядке, уж с латынью и древнегреческим-– точно. Он ее, значит, за талию, за талию - да и увел. И не вернулся. Пришлось нам с куманьком одним домой возвращаться.

А тем же вечером за нами пришли.
Какой-то стряпчий из магистрата, да два епископских охранника, из швейцарцев. Здоровые такие, я как их увидел, сразу понял: сейчас что-то будет. Ну, меч-то у меня всегда под рукой, кинжал я к поясу приладил, ежели с двоими надо будет драться - незаменимая вещь.
Но все пошло как-то не так.
Хозяин как с Еленой пришел, так сразу же заперся у себя в спальне, и не было их не видно и не слышно.
Ну тут эти и явились.
Встречать их вышел доктор Теодор.
- Что вам угодно, господа?
- Нам угодно видеть господина Генриха Корнелиуса.
- По какому поводу, осмелюсь спросить?
- Об этом мы сообщим ему самому. Осмелюсь в свою очередь: а кем уважаемый господин приходится Генриху Корнелиусу?
- Мы в дальнем родстве. Иоганн, - обратился ко мне куманек, - сходи, позови Генриха, - и при этом так подмигнул, шельма, что мне все стало понятно.
Я поднялся к хозяину в спальню и осторожно постучал.
- Хозяин! Пора уходить! Там пришли из магистрата, похоже, за вами…
Дверь распахнулась, мастер Генрих просовывая руку в рукав камзола, поинтересовался:
- Теодор с ними?
- С ними.
- Пойдем.
Нет, не любил я куманька, но должен признать, что позицию он занял грамотную. Гостей впустил в нашу узкую прихожую, а сам так встал, что путь в комнаты и перегородил. Теперь, случись драка, все будет решать не сила, а ловкость: развернуться в узком коридоре им будет негде. Если в силе мы швейцарцам, безусловно, проигрывали, то в ловкости могли посоревноваться.
- Ты готов, Генрих? - не оборачиваясь, спросил доктор Теодор.
- Да, - решительно ответил тот.

Ну, эти-то ситуации мне знакомы. Но только я положил ладонь на рукоять меча, как дважды раздался короткий свист, как будто ребенок прутиком воздух рассек, и оба швейцарца тихо сползли на пол. А доктор Теодор уже прижал острие своей шпаги к кадыку стряпчего. Тот только хрипел от ужаса и смотрел на куманька широко раскрытыми глазами, боясь пошевелиться. А клинок потихоньку натягивал кожу на шее…

Я повоевал на своем веку и во всяких передрягах побывал. И я рубил, и меня рубили. И с двумя приходилось биться, да так, что только поворачивайся. Но такого я никогда не видел. Ведь секунды не прошло, как наш куманек выхватил шпагу и полоснул острием ее по шеям здоровенных швейцарцев - что одного, что другого. Да так ловко, что никто и охнуть не успел. Только сползли и уселись с недоуменными рожами на полу, захлебываясь собственной кровью. А швейцарцев таких встречал я в разных переделках, вояки они - только берегись, врасплох не застанешь. Но доктор-то наш! Видал я быстрых, но такого… «Ох, что-то тут нечисто», - подумалось мне, а доктор Теодор покачал головой и сказал магистратскому:
- Извините, уважаемый, но вы нам не оставили выбора. Лично к вам я не имею никаких претензий, просто так получилось. - И мгновенно проколол ему горло. - Уходим!
- Как уходим? - закричал я. - А вещи? Одежда? А дом? А Елена, чтоб она пропала, Прекрасная?! И куда мы уйдем?
Куманек внимательно посмотрел на меня, так что у меня сердце остановилось и стало сначала жарко, а потом очень холодно:
- Уходим, Иоганн. Нам пора!
И мы ушли.
Давайте, ваша милость по стаканчику глинтвейна, да с настоечкой, а?! А то, я смотрю, вам не по себе, так что можете представить, каково было старому Иоганну тогда. Но есть у нас хорошее лекарство от страха, скорби и страстей. Будьте здоровы!
А Елена испарилась. Как и не было. Ну и бог с ней, она мне не понравилась, мне больше дамы в теле нравятся, вроде наших крестьянок. И толку от них больше, чем от этих господских, но это, как говаривал мой хозяин, дело вкуса.

Долго ли коротко ли, но добрались мы до славного города Виттенберга. Мастер Генрих знал, что там есть отличный университет, и хотел в нем преподавать. На подходе к городским воротам он неожиданно сказал мне:
- Знаешь, дружище... - У меня прямо слезы навернулись, никогда раньше он меня так не называл. – Здесь, в Виттенберге, начнется наша новая жизнь. И я хочу взять новое имя. Твое имя. Ты как был, так и останешься добрым старым Гансом Бределем, а я назовусь Иоганн Георг Фауст. Даже так: доктор Иоганн Георг Фауст. Идет?
Да что там «идет»! Человек мне жизнь спас, из дерьма - уж простите, но иначе не скажешь - вытащил, достойную жизнь устроил, а я ему имя пожалею? Лишь бы было хорошо вам, доктор Фауст! Носите на здоровье!

В Виттенберге доктор Фауст со студиозусами был не в пример более спокойным, чем в родном нашем Кройцнахе. Епископские ищейки рыскали в поисках Генриха Корнелиуса Агриппы, а Иоганн Георг Фауст, не таясь, преподавал в университете любимые науки: астрологию, алхимию, философию да тайное иудейское учение о чудесах - каббалу.
Великого ума был муж, храни его господь на небесах. Давайте-ка, ваша милость, за помин его грешной души! Хороший был человек.

А куманек наш пропал, как и не было. Еще до Виттенберга. Вместо него прибился к нам черный пес, пудель вроде. Ну, доктор Фауст сказал, что пудель, значит пудель. Характера премерзейшего и липучий, что твой Теодор Вилеар-Фаланд, но все ж тварь божья. Охранял опять же. Стоило кому только косо взглянуть на нашего доктора, как пудель этот обнажал клыки и рычал. Негромко, но так, что сразу было ясно: этот долго тянуть не будет, сразу в горло вцепится.

Меня он признавал, поскольку я его кормил, да вычесывал ему репьи. А вот за доктором ходил как пришитый и смотрел на него внимательно, не моргая. Даже в университет за ним таскался и ждал у порога, сколько бы часов это ни заняло.
Но, как все в нашем рассказе, и это кончилось.
Доктор Иоганн Георг Фауст, хоть и был уже в годах, влюбился и собрался жениться.
Девушка она была хорошая, опять же не в моем вкусе - тощая, рыжая, - но не мне ж на ней жениться. Семья у нее очень приличная была. Отец - купец, обеспеченный, вальяжный такой мужчина, с круглым животиком, как у беременных. Питался, значит, хорошо. И мать - женщина крупная, в теле. В кого эта Гретхен такая тощая (доктор говорил: «стройная») - непонятно.
Ну, опять скажу: не мое это дело.
Так они ходили-ходили друг к другу в гости, пару раз застал я их целующимися в темном углу, смотрела она на него - лучшего и не пожелать, хоть он ей - между нами, ваша милость, - в отцы годился.

Дошло дело до свадьбы. Гретхен платье шьет, а доктор наш Фауст вдруг мрачнеть начал, все мрачнее и мрачнее становился. Сидит вечерами у камина с верным псом, все его почесывает, да губами шевелит, будто разговаривает. Спросил я его, мол, ваша милость, что происходит-то? Счастье ж ваше на пороге, чего ж вы не только не радуетесь, а еще и огорчаетесь? А он мне:
- Ганс, дружище. - Тут у меня опять прям спазм в горле. - Я счастлив и счастлив безмерно. Боюсь только, что нельзя мне этого. Не судьба. Не счастье мне на роду написано, а написано мне страдание, и гореть мне в адовом огне.
- Да что ж вы такое говорите-то, доктор! - возмутился я. - Да вы же чисто праведник! Посмотрите, сколько ваших учеников по всему миру! В самых разных странах учат они юных отроков, вкладывают им в голову те знания, что вы им в свое время вложили, и несут этот свет дальше. А вы говорите «страдание»! Страдание - для меня, потому как столько я душ в иной мир отправил, что и вспоминать не хочу. И были среди них и отъявленные мерзавцы, и невинные люди. А вам грех так говорить, доктор Фауст. Вот обвенчаетесь вы со своей милой Гретхен, да, даст бог, детишек еще нарожаете…

- Не будет ничего этого, - сказал, как отрезал. - Иди спать, Ганс. А впрочем, знаешь что? Сходи-ка к трактирщику, принеси мне чистого спирта для опытов. Да смотри, чтоб чистый был, неразбавленный, какой этот негодяй имеет обыкновение подсовывать.
Мне бы, дураку старому, понять, что не надо никуда ходить. Какие там опыты после полуночи? С другой стороны, доктор Фауст часто по ночам чего-то смешивал да подогревал, так что заподозрить плохое я никак не мог.

Вот только вышел я за порог, только направился к трактирщику, как сзади что-то грохнуло, да так полыхнуло, что у меня стеклянная банка, которую я под спирт взял, - знаете, такая, с веревочкой на горлышке, чтоб легче носить, - лопнула и разлетелась на мелкие кусочки. И таким жаром опалило, что у меня - вот тут, видите? – на затылке волосы снесло навсегда, да кожу обожгло: хожу теперь чисто как монах с тонзурой. А уж как меня волной этой жаркой подняло, перевернуло да об землю шваркнуло – не описать, аж все внутренности перемешались.

Пришел я в себя, глянул на дом, в котором мы жили, а он полыхает пламенем изо всех окон, будто кто пороху туда насыпал. Сижу я на земле, горячие слезы текут по щекам, и так мне жалко доброго моего доктора Фауста, так жалко! И себя жалко, потому как деваться мне опять некуда, и снова я остался во всем свете один. И пес этот треклятый исчез. Видно, сгорел с доктором в адском том пламени. Его тоже жалко.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: