Взлет и падение Третьего Рейха (в двух книгах)

Год издания: 2010, 2009, 2007

Кол-во страниц: 816+704

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-1010-2,978-5-8159-1009-6,978-5-8159-1008-9,978-5-8159-0920-5,978-5-8159-0921-2,978-5-8159-0922-9,978-5-8159-0701-0,978-5-8159-0699-0,978-5-8159-0700-3

Серия : История

Жанр: Публицистика

Тираж закончен

«Взлет и падение Третьего Рейха» – лучшее, что написано на эту тему. И не только потому, что автор был и историком, и очевидцем описываемых событий. Достоинство книги в том, что аналитический склад ума Ширера заставлял его искать ответы, которых тогда не только никто не знал, но и вопросов таких не задавал. Идеологические истоки национал-социализма, исторический тупик, в котором оказалась Германия после Версальского договора, подробности биографии Гитлера – всё это впервые сведено в единый компендиум и остается важнейшим источником по истории нацистской Германии. У других авторов можно найти больше деталей, больший акцент на тех или иных аспектах, – но общая картина никем не воссоздана лучше, чем Ширером.

Хотя, живя и работая в Германии в первую половину недолгого существования Третьего Рейха, я имел возможность наблюдать, как Адольф Гитлер, диктатор великой и загадочной нации, консолидировал силы, а затем вверг страну в пучину войн, личный опыт не заставил бы меня взяться за перо и написать эту книгу, если бы в конце Второй мировой войны не произошло событие, не имеющее аналогов в истории. Я имею в виду захват секретных государственных архивов Германии и всех их филиалов, включая архивы министерства иностранных дел, сухопутных войск и военно-морских сил, национал-социалистической партии и тайной полиции Генриха Гиммлера. Думаю, в истории не было прецедентов, когда столь ценные материалы попадали в руки современных исследователей.
Стремительный крах Третьего Рейха весной 1945 года привел к тому, что в результате капитуляции были обнародованы не только многочисленные секретные документы, но и такие бесценные материалы, как личные дневники, строго засекреченные выступления, отчеты конференций, переписка и даже телефонные разговоры нацистских главарей, по распоряжению Германа Геринга записанные специальной службой, размещавшейся в министерстве военно-воздушных сил.
Располагая уникальными источниками и хорошо помня жизнь в нацистской Германии, внешний облик, поведение и характер лиц, находившихся у власти, в первую очередь Гитлера, я решил, чего бы мне это ни стоило, изложить историю взлета и падения Третьего Рейха.


Уильям Ширер

 

 

William Shirer
THE RISE AND FALL
OF THE THIRD REICH

Впервые была опубликована
на русском языке Военным издательством
в 1991 году под редакцией профессора
О.А.Ржешевского

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание


КНИГА I

 

К читателю 5

КНИГА ПЕРВАЯ
Приход Гитлера к власти

Глава 1. Рождение Третьего Рейха 10
Детские и юношеские годы Адольфа Гитлера 20
Самый мрачный период жизни Гитлера 30
Идейные воззрения Адольфа Гитлера 36
Глава 2. Рождение нацистской партии 48
Образование нацистской партии 53
Восхождение «фюрера» 71
Глава 3. Версаль, Веймар и «Пивной путч» 81
Теневая сторона Версальского договора 87
Разделенный дом 90
Переворот в Баварии 94
«Пивной путч» 102
Суд за измену 113
Глава 4. Воззрения Гитлера и истоки Третьего Рейха 119
Исторические корни Третьего Рейха 134
Интеллектуальные корни Третьего Рейха 145
Необычайная жизнь и творчество X.С.Чемберлена 156


КНИГА ВТОРАЯ
Триумф и консолидация сил

Глава 5. Путь к власти: 1925—1931 годы 170
Появление Пауля Йозефа Геббельса 180
Адольф Гитлер: отдых и любовные истории 188
Экономический кризис 196
Глава 6. Последние дни республики: 1931—1933 годы 217
Гитлер против Гинденбурга 226
Фиаско Франца фон Папена 238
Шлейхер — последний канцлер республики 256
Глава 7. Фашизация Германии: 1933—1934 годы 274
Пожар в рейхстаге 279
Унификация рейха 285
«Второй революции не будет!» 297
Истоки нацистской внешней политики 303
«Кровавая чистка» 30 июня 1934 года 311
Смерть Гинденбурга 328
Глава 8. Жизнь в Третьем Рейхе: 1933—1937 годы 335
Преследование христианских церквей 339
Нацификация культуры 349
Контроль над прессой, радио и кино 355
Образование в Третьем Рейхе 360
Земледелие в Третьем Рейхе 373
Экономика Третьего Рейха 376
Подневольный труд 382
Правосудие в Третьем Рейхе 390
Правительство в Третьем Рейхе 400


КНИГА ТРЕТЬЯ
Путь к войне

Глава 9. Первые шаги: 1934—1937 годы 404
Нарушения Версальского договора 407
Субботний сюрприз 411
Оккупация Рейнской зоны 418
1937 год: никаких сюрпризов 430
Роковое решение 5 ноября 1937 года 433
Глава 10. Падение Бломберга, Фрича, Нейрата и Шахта 441
Падение фельдмаршала фон Бломберга 444
Падение генерала Вернера фон Фрича 448
Глава 11. Аншлюс: насилие над Австрией 458
Встреча в Берхтесгадене: 12 февраля 1938 года 462
Агония: 12 февраля — 11 марта 1938 года 469
Падение Шушнига 475
Глава 12. Дорога на Мюнхен 496
Первый кризис: май 1938 года 499
Колебания генералов 504
Зарождение заговора против Гитлера 511
Чемберлен в Берхтесгадене: 15 сентября 1938 года 527
Чемберлен в Годесберге: 22—23 сентября 534
Последняя минута 548
«Черная среда» и заговор Гальдера против Гитлера 552
Капитуляция в Мюнхене: 29—30 сентября 1938 года 563
Последствия Мюнхена 573
Глава 13. Чехословакия перестает существовать 582
«Неделя битых стекол» 584
Словакия «завоевывает» свою независимость 593
Тяжкие испытания доктора Гахи 601
Глава 14. На очереди Польша 614
Небольшая агрессия по ходу дела 622
Давление на Польшу 624
Операция «Вайс» 629
Ответ Гитлера Рузвельту 635
Вмешательство России: I 641
Стальной пакт 648
Гитлер сжигает корабли: 23 мая 1939 года 651
Вмешательство России: II 657
Планы тотальной войны 663
Вмешательство России: III 667
Колебания союзников Германии 675
Чиано в Германии: 11, 12, 13 августа 678
Глава 15. Германо-Советский пакт 682
Военная конференция в Оберзальцберге: 14 августа 685
Переговоры: 15—21 августа 1939 года 691
Военное совещание 22 августа 1939 года 702
Совместное заявление в Москве 707
Риббентроп в Москве: 23 августа 1939 года 714
Глава 16. Последние дни мира 722
Муссолини трусит 730
Ликование и замешательство заговорщиков 737
Последние шесть дней мира 746
Германия и Великобритания в последние дни мира 751
Последний день мира 771
Глава 17. Начало Второй мировой войны 781
Муссолини вмешивается в последнюю минуту 788
Польская война превращается во Вторую мировую 794

 

 

 

КНИГА II

 

Содержание

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Война: первые победы и великий поворот

Глава 18. Падение Польши 5
Русские вторгаются в Польшу 7
Глава 19. Сидячая война на Западе 16
Гитлер предлагает мир 20
Заговор против Гитлера в Цоссене 33
Похищение и взрыв бомбы в пивной 40
Гитлер обращается к своим генералам 45
Нацистский террор в Польше (первая фаза) 50
Трения между Германией и Италией 57
Глава 20. Захват Дании и Норвегии 68
Появление Видкуна Квислинга 71
Гитлер встречается с Уэллесом и Муссолини 81
Планы заговорщиков снова срываются 92
Оккупация Дании и Норвегии 95
Норвежское сопротивление 102
Сражение за Норвегию 111
Глава 21. Победа на Западе 119
Альтернативные планы 124
Шестинедельная война: 10 мая — 25 июня 1940 года 129
Завоевание Нидерландов 131
Падение Бельгии 134
Капитуляция короля Леопольда 142
Дюнкерское чудо 145
Крушение Франции 155
Дуче вонзает кинжал в спину Франции 156
Второе перемирие в Компьене 159
Гитлер ведет игру с целью заключить мир 166
Глава 22. Операция «Морской лев» 179
Битва за Англию 200
Если бы вторжение удалось 212
Заговор в целях похищения герцога Виндзорского 216
Глава 23. «Барбаросса»: на очереди Россия 226
Молотов в Берлине 235
Шесть месяцев разочарований 253
«Мир затаит дыхание» 265
Балканская прелюдия 267
Запланированный террор 277
Полет Рудольфа Гесса 283
Трудности Кремля 289
Глава 24. События принимают иной оборот 309
Крупное наступление на Москву 317
Глава 25. На очереди Соединенные Штаты 334
Избегать инцидентов с Соединенными Штатами 343
Япония начинает собственную игру 349
Накануне Пёрл-Харбора 357
Гитлер объявляет войну 363
Выступление Гитлера в рейхстаге 11 декабря 368
Глава 26. Сталинград и Эль-Аламейн 374
Последнее крупное немецкое наступление 382
Немецкое наступление в России летом 1942 года 388
Эль-Аламейн и англо-американская высадка 396
Катастрофа под Сталинградом 404


КНИГА ПЯТАЯ
Начало конца

Глава 27. «Новый порядок» 417
Нацистский грабеж в Европе 424
Подневольный труд в условиях «нового порядка» 429
Военнопленные 435
Террор на оккупированных территориях 442
«Окончательное решение» 450
Лагеря смерти 454
Конец варшавского гетто 465
Медицинские эксперименты 471
Смерть Гейдриха и уничтожение Лидице 488
Глава 28. Падение Муссолини 493
Глава 29. Покушение на Гитлера 517
Операция «Вспышка» 523
Миссия графа фон Штауфенберга 535
Англо-американское вторжение 6 июня 1944 года 548
В последний час перед покушением 556
20 июля 1944 года 559
Кровавая месть 594

КНИГА ШЕСТАЯ
Падение Третьего Рейха

Глава 30. Оккупация Германии 612
Последняя авантюра Гитлера 618
Глава 31. Последние дни Третьего Рейха 641
Последнее важное решение Гитлера 646
Попытки Геринга и Гиммлера взять власть 651
Последние посетители бункера 656
Последняя воля и завещание Гитлера 662
Смерть Гитлера 665
Гросс-адмирал Дёниц 669
Конец Третьего Рейха 672

Краткий эпилог 676

Послесловие. Правила гигиены в чумном бараке 680

 

Почитать Развернуть Свернуть

К читателю

Хотя, живя и работая в Германии в первую половину недолгого существования Третьего Рейха, я имел возможность наблюдать, как Адольф Гитлер, диктатор великой и загадочной нации, консолидировал силы, а затем вверг страну в пучину войн, личный опыт не заставил бы меня взяться за перо и написать эту книгу, если бы в конце Второй мировой войны не произошло событие, не имеющее аналогов в истории.
Я имею в виду захват секретных государственных архивов Германии и всех их филиалов, включая архивы министерства иностранных дел, сухопутных войск и военно-морских сил, национал-социалистической партии и тайной полиции Генриха Гиммлера. Думаю, в истории не было прецедентов, когда столь ценные материалы попадали в руки современных исследователей. До сих пор архивы великих держав — даже после поражения в войне и революционного свержения правительства, как это имело место в России в 1917 году и в Германии в 1918 году, — охранялись государством. Полностью публиковались лишь те документы, которые служили интересам правительства, пришедшего к власти.
Стремительный крах Третьего Рейха весной 1945 года привел к тому, что в результате капитуляции были обнародованы не только многочисленные секретные документы, но и такие бесценные материалы, как личные дневники, строго засекреченные выступления, отчеты конференций, переписка и даже телефонные разговоры нацистских главарей, по распоряжению Германа Геринга записанные специальной службой, размещавшейся в министерстве военно-воздушных сил.
Генерал Франц Гальдер, например, вел дневник, делая стенографические записи по нескольку раз на дню. Записи генерала — уникальный источник краткой информации за период с 14 августа 1939-го по 24 сентября 1942 года, когда он занимал пост начальника генерального штаба сухопутных войск и ежедневно встречался с Гитлером и другими главарями нацистской Германии. Среди дневников это наиболее показательные записи, но есть и другие, также представляющие большую ценность. Сюда относятся дневники доктора Йозефа Геббельса, министра пропаганды, близкого соратника Гитлера по партии, и генерала Альфреда Йодля, начальника штаба оперативного командования вооруженных сил (ОКВ). Существуют также записи самого ОКВ и штаба военно-морских сил. Действительно, в шестидесяти тысячах досье военно-морских архивов Германии, захваченных в замке Тамбах под Кобургом, приводятся практически все сигналы связи, судовые журналы, дневники, меморандумы и другие документы немецкого военно-морского флота, датированные апрелем 1945 года, когда они были найдены, и более ранние, начиная с 1868 года — года создания военно-морских сил Германии.
485 тонн материалов министерства иностранных дел Германии, захваченные 1-й американской армией в различных замках и шахтах Гарца в тот момент, когда по приказу из Берлина их должны были уничтожить, охватывают не только период Третьего Рейха, но и Веймарскую республику и начинаются со времени правления Бисмарка — Второго Рейха.
Долгие годы по окончании войны тонны нацистских документов лежали опечатанными на большом военном складе в американском городе Александрия, штат Виргиния. Правительство США не высказывало желания хотя бы вскрыть ящики и посмотреть, какие материалы представят интерес для историков. Наконец в 1955 году, десять лет спустя после того, как они были захвачены, по инициативе Американской исторической ассоциации и благодаря финансовой поддержке нескольких частных фондов материалы были открыты. Небольшая группа ученых, не располагавшая достаточным оборудованием, приступила к работе — анализу и фотографированию документов, прежде чем правительство поспешно передало их Германии. Материалы оказались настоящей находкой.
Большую ценность представляют и такие документы, как 51 частично застенографированное «выступление» фюрера о военном положении, которое ежедневно обсуждалось в ставке Гитлера, и полный текст бесед нацистского главаря со старыми товарищами по партии и секретарями во время войны. Первые удалось обнаружить среди обугленных бумаг, оставшихся после Гитлера в Берхтесгадене, офицеру-разведчику 101-й воздушно-десантной дивизии США, вторые были найдены в материалах Мартина Бормана.
Сотни тысяч захваченных нацистских документов были спешно отправлены в Нюрнберг на судебный процесс и фигурировали в качестве улик против главных нацистских военных преступников. Освещая в газете первую половину Нюрнбергского процесса, я собрал кипу мимеографических копий, а позднее — опубликованные в сорока двух томах свидетельские показания и документы, дополненные десятью томами переводов важных материалов на английском языке. Тексты других документов, собранные в пятнадцатитомных сериях по материалам следующих двенадцати судебных процессов в Нюрнберге, также представляют определенную ценность, хотя многие свидетельские показания и факты не приведены.
И наконец, помимо этих объемистых материалов имелись подробные записи допросов немецких военных, партийных и государственных служащих, их свидетельские показания, данные под присягой на различных послевоенных судебных процессах, что обеспечивало исследователей информацией, на мой взгляд, ранее им неизвестной.
Естественно, я не мог прочесть документацию в полном объеме — это не по силам одному человеку, однако я тщательно проанализировал значительную часть материалов. Работа замедлялась из-за отсутствия подходящих ориентиров, как и у других исследователей, трудившихся над таким же обилием информации.
Весьма знаменательно, как мало находившиеся в Германии во времена нацизма журналисты и дипломаты знали о том, что происходило за фасадом Третьего Рейха. Тоталитарная диктатура в силу своей природы действовала в строжайшей тайне и умела оградить эту тайну от посторонних взглядов. Довольно просто было выделять и описывать неприкрашенные, волнующие и часто вызывающие отвращение события, происходившие в Третьем Рейхе: приход Гитлера к власти, поджог рейхстага, кровавую расправу над Ремом, аншлюс Австрии, капитуляцию Чемберлена в Мюнхене, оккупацию Чехословакии, нападение на Польшу, Скандинавию, Западную Европу, Балканы и Россию, ужасы нацистской оккупации и концентрационных лагерей, ликвидацию евреев.
Но втайне принятые роковые решения, интриги, измены, мотивы и заблуждения, приведшие к этому, сцены, сыгранные главными актерами за опущенным занавесом, размах осуществляемого ими террора и техника его организации — все это и многое другое в значительной степени было нам неведомо, пока не всплыли на свет секретные документы нацистской Германии.
Кое-кто, возможно, полагает, что слишком рано писать историю Третьего Рейха, что такую задачу надо оставить потомкам, у которых появится временная перспектива. Я обнаружил, что подобный взгляд особенно распространен во Франции, когда приехал туда, чтобы провести определенную исследовательскую работу. Мне говорили, что историку нужно заниматься эпохой Наполеона, но никак не более поздним периодом.
В таком подходе есть свои плюсы. Историки ждали пятьдесят, сто или больше лет, прежде чем описать какую-либо страну, империю или эпоху. Но не происходило ли это главным образом потому, что требовалось много времени, чтобы разыскать подходящие документы и представить подлинный материал? И, несмотря на все преимущества временной перспективы, не терялось ли что-то, поскольку у авторов отсутствовало личное знание эпохи, атмосферы того времени и исторических фигур, которых они описывали?
В случае с Третьим Рейхом — а он поистине уникален — в момент его падения имелись почти все документальные материалы, которые были дополнены свидетельскими показаниями военных и государственных деятелей, оставшихся в живых или позднее понесших самое суровое наказание. Располагая уникальными источниками и хорошо помня жизнь в нацистской Германии, внешний облик, поведение и характер лиц, находившихся у власти, в первую очередь Гитлера, я решил, чего бы мне это ни стоило, изложить историю взлета и падения Третьего Рейха.
«Я прожил всю войну, — заметил Фукидид в «Истории Пелопонесской войны» — величайшем историческом труде, когда-либо написанном, — с годами постигая события и уделяя им внимание, чтобы познать их истинный смысл».
Мне было довольно трудно (и не всегда удавалось) познать истинный смысл событий, происходивших в гитлеровской Германии. Лавина фактического материала помогала в поисках истины, что, вероятно, было возможно и двадцать лет назад, но его обилие часто вводило в заблуждение. Во всех записях и свидетельских показаниях непременно встречались загадочные противоречия.
Несомненно, что мои собственные предубеждения, тесно связанные с личным жизненным опытом и поведением, время от времени проникают на страницы этой книги. Я в принципе не приемлю тоталитарную диктатуру, но стал испытывать еще большее отвращение к ней, живя в Германии и наблюдая, как гнусно оскорбляют человеческую личность. И все же в этой работе я постарался быть предельно объективным, заставляя говорить вместо себя факты и каждый раз ссылаясь на источники. В книге нет вымышленных ситуаций, сцен или цитат, все основано на документах, свидетельских показаниях или личных наблюдениях. Примерно в шести случаях, когда вместо фактов выдвигаются предположения, этому даются соответствующие объяснения.
Не сомневаюсь, что моя трактовка событий многими будет оспорена. Это неизбежно, поскольку ошибаться может каждый. Я решился изложить свои взгляды, чтобы сделать повествование более ясным и обоснованным, выбрав самое бесспорное из свидетельских показаний и используя собственный жизненный опыт и знания.

 

 

КНИГА ПЕРВАЯ
ПРИХОД ГИТЛЕРА К ВЛАСТИ


ГЛАВА 1
РОЖДЕНИЕ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА


В канун рождения Третьего Рейха Берлин лихорадило. Веймарской республике — это было ясно чуть ли не каждому, — пришел конец. Агония республики длилась уже более года. Генерала Курта фон Шлейхера, как и его предшественника Франца фон Папена, мало волновала судьба республики и еще меньше — судьба демократии. Генерал, как и фон Папен, назначенный президентским указом канцлером и руководивший страной, не согласовывая своих действий с парламентом, находился у власти уже пятьдесят семь дней.
28 января 1933 года, в субботу, он был внезапно смещен престарелым президентом республики фельдмаршалом фон Гинденбургом. Адольф Гитлер, глава национал-социалистической партии — самой крупной политической партии Германии, потребовал назначить его канцлером демократической республики, которую он поклялся уничтожить.
В те роковые дни в столице распространялись самые невероятные слухи. Поговаривали, что Шлейхер вместе с генералом Куртом фон Хаммерштейном, командующим сухопутными войсками, при поддержке Потсдамского гарнизона готовят путч и собираются арестовать президента и установить военную диктатуру. Не исключали также вероятности нацистского путча. Берлинские штурмовики при содействии полицейских, симпатизировавших нацистам, намеревались захватить Вильгельмштрассе, где находились президентский дворец и большинство государственных учреждений.
Поговаривали и о всеобщей забастовке. В воскресенье
29 января около ста тысяч рабочих собрались в Лустгартене в центре Берлина, чтобы протестовать, если Гитлера назначат главой нового правительства. Однажды, во времена Капповского путча в 1920 году, посредством всеобщей забастовки удалось спасти республику, когда правительство бежало из столицы.
Большую часть ночи с воскресенья на понедельник Гитлер не спал, прохаживаясь взад-вперед по номеру отеля «Кайзерхоф», расположенного на Рейхсканцлерплац, неподалеку от резиденции канцлера. Несмотря на некоторую нервозность, он был абсолютно уверен, что его час пробил. Почти месяц он вел секретные переговоры с Папеном и другими лидерами правого крыла консерваторов. Пришлось идти на компромисс. Ему бы не позволили сформировать правительство, состоящее только из нацистов. Но он мог стать главой коалиционного правительства, члены которого (восемь из одиннадцати не принадлежали к национал-социалистической партии) разделяли бы его взгляды о необходимости ликвидировать демократический веймарский режим. Лишь старый упрямый президент, похоже, стоял на его пути. 26 января, за два дня до решающих событий, убеленный сединами фельдмаршал заявил генералу фон Хаммерштейну, что «не намерен назначать этого австрийского капрала ни министром обороны, ни рейхсканцлером».
Тем не менее под давлением сына, майора Оскара фон Гинденбурга, статс-секретаря президента Отто фон Мейснера, Папена и других членов придворной клики президент в конце концов сдался. Ему было восемьдесят шесть лет, и возраст давал о себе знать. В воскресенье 29 января, после обеда, когда Гитлер с Геббельсом и другими товарищами сидели за чашкой кофе, в комнату ворвался Герман Геринг, председатель рейхстага и второй человек после Гитлера в нацистской партии, и решительно заявил, что утром Гитлер будет назначен канцлером.
В понедельник 30 января 1933 года, около полудня, Гитлер отправился в рейхсканцелярию на беседу с Гинденбургом, которая имела роковые последствия для самого Гитлера, для Германии и для всего человечества. Из окон «Кайзерхофа» Геббельс, Рем и другие нацистские главари с нетерпением наблюдали за дверями канцелярии, откуда вскоре должен был появиться фюрер. «По его лицу мы узнаем, удалось добиться успеха или нет», — заметил Геббельс. Даже тогда они не были до конца уверены в успехе. «Сердца наши переполняли сомнения, надежды, радость, уныние... — записал впоследствии в своем дневнике Геббельс. — Мы так часто разочаровывались, что непросто было всей душой уверовать, что великое чудо свершилось».
Несколько минут спустя они стали свидетелями этого чуда. Человек с усиками Чарли Чаплина, бедствовавший в юности, никому не известный солдат Первой мировой войны, всеми покинутый в Мюнхене в суровые послевоенные дни, чудаковатый главарь «пивного путча», оратор, мастерски владеющий аудиторией, австриец, а не немец по происхождению, которому исполнилось лишь сорок три года, был только что приведен к присяге в должности рейхсканцлера Германии.
Проехав сотню метров до «Кайзерхофа», он оказался в компании своих закадычных друзей — Геббельса, Геринга, Рема и других «коричневых», которые помогли ему расчистить тернистый путь к власти. «Он ничего не сказал, и никто из нас ничего не произнес, — отметил Геббельс, — но глаза его были полны слез».
До поздней ночи штурмовые отряды нацистов исступленно маршировали с факелами, празднуя победу. Четко разбившись на колонны, они появились из глубины Тиргартена и прошествовали под Триумфальной аркой Бранденбургских ворот вниз по Вильгельмштрассе. Духовые оркестры громко трубили военные марши под оглушающий бой барабанов, нацисты распевали новый гимн «Хорст Вессель» и старинные немецкие песни, энергично отбивая каблуками ритм по мостовой. Факелы, которые они держали высоко над головами, напоминали в темноте огненную ленту, и это вызывало восторженные возгласы людей, толпившихся на тротуарах.
Гинденбург наблюдал за марширующими из окна дворца, тростью отбивая ритм, явно довольный тем, что наконец-то нашел на пост канцлера человека, способного пробудить в народе истинно немецкие чувства. Вряд ли он подозревал, какого зверя спустил сегодня с цепи.
Чуть дальше по Вильгельмштрассе у открытого окна рейхсканцелярии стоял радостный и возбужденный Адольф Гитлер, он пританцовывал, периодически выбрасывая руку в нацистском приветствии и весело смеялся, пока на глаза вновь не навернулись слезы.
Происходящие в тот вечер события вызвали у одного иностранного наблюдателя иные чувства. «Факельное шествие проплыло мимо французского посольства, — писал посол Франции в Германии Андре Франсуа-Понсе, — и я смотрел вслед ему с тяжелым сердцем и тревогой».
Усталый, но счастливый Геббельс вернулся домой в три часа ночи. Прежде чем отойти ко сну, он записал в дневнике: «Похоже на сон... на сказку... рождение нового рейха. Четырнадцать лет работы увенчались победой. Немецкая революция началась!»
«Третий Рейх, рождение которому было положено 30 января 1933 года, — хвастался Гитлер, — просуществует тысячу лет». И впредь нацистская пропаганда будет часто называть его «тысячелетним» рейхом. Он просуществует двенадцать лет и четыре месяца, но за этот мимолетный с точки зрения истории период вызовет на земле потрясения более мощные и разрушительные, чем любая из существовавших ранее империй, вознеся немцев к таким высотам власти, какие им были неведомы более тысячи лет, сделав их хозяевами Европы от Атлантики до Волги, от Северного моря до Средиземноморья и ввергнув в пучину разрухи и отчаяния в конце Второй мировой войны, которую хладнокровно спровоцировала немецкая нация и в ходе которой на оккупированных территориях царили террор и страх, по масштабам истребления народов и уничтожения человеческой личности превзошедшие самые дикие тирании предшествующих веков.
Человек, создавший Третий Рейх, правивший страной с необычайной жестокостью и безжалостной прямолинейностью, вознесший Германию на гребень столь головокружительного успеха и приведший ее к столь печальному концу, был, несомненно, злым гением. Верно, что он обнаружил в немцах (хотя таинственное провидение и вековой жизненный опыт уже сформировали их к тому времени) то, что послужило материалом для достижения его собственных зловещих целей. Однако можно почти с уверенностью утверждать, что без Адольфа Гитлера, личности демонической, обладавшей несгибаемой волей, сверхъестественной интуицией, хладнокровной жестокостью, незаурядным умом, пылким воображением и — вплоть до окончания войны, когда в упоении властью и успехом он зашел слишком далеко, — удивительной способностью оценивать обстановку и людей, не было бы и Третьего Рейха.
Как заметил выдающийся немецкий историк Фридрих Майнеке: «Это один из известных примеров необычной силы личности в истории».
Некоторым немцам и, безусловно, многим иностранцам казалось, что в Берлине к власти пришел какой-то фигляр и шарлатан. Большинство же немцев считали Гитлера (или вскоре стали считать) по-настоящему обаятельным лидером. Они слепо шли за ним в течение двенадцати последующих лет, словно он обладал неким пророческим даром.
Зная его происхождение и юность, трудно представить более неподходящую кандидатуру на роль продолжателя дела Бисмарка, династии Гогенцоллернов и президента Гинденбурга, чем этот странный мужлан-австрияк, родившийся в половине седьмого вечера 20 апреля 1889 года в скромной гостинице «Цум Поммер» в городе Браунау-ам-Инн, расположенном на границе с Баварией.
Месту рождения на австро-германской границе придавалось большое значение, поскольку в юности Гитлер был одержим идеей, согласно которой два германоязычных народа принадлежат одному рейху и не могут быть разделены границей. Его чувства были настолько сильны и глубоки, что в тридцать пять лет, сидя в немецкой тюрьме и диктуя книгу, которая стала для Третьего Рейха руководством к действию, Гитлер в первой же строке подчеркнул, что видит определенную символику в том, что родился именно там:
«То, что судьба выбрала Браунау-ам-Инн местом моего рождения, кажется мне сейчас знаком Божьим. Этот маленький городок находится на границе двух немецких государств, объединению которых мы, более молодое поколение, решили посвятить свою жизнь, чего бы это нам ни стоило... Небольшой городок видится мне символом высокого предназначения».
Адольф Гитлер был третьим сыном от третьего брака мелкого австрийского чиновника, незаконнорожденного, до тридцати девяти лет носившего фамилию своей матери Шикльгрубер. Фамилия Гитлер встречалась как по материнской, так и по отцовской линии. И бабушка Гитлера по матери, и дед его по отцу носили фамилию Гитлер или ее варианты — Гидлер, Гютлер, Гюттлер. Мать Адольфа доводилась его отцу двоюродной сестрой, и на брак потребовалось разрешение епископа.
Предки будущего немецкого фюрера на протяжении поколений обитали в Вальдфиртеле — районе Нижней Австрии, расположенном между Дунаем, Богемией и Моравией. Направляясь из Вены в Прагу или Германию, я неоднократно проезжал мимо этого места. Холмистое, лесное, с крестьянскими деревеньками и небольшими фермами, находящееся от Вены в каких-нибудь пятидесяти километрах, оно казалось убогим и заброшенным, словно события австрийской истории не коснулись его. Жители отличались суровым нравом, как и чешские крестьяне, проживавшие чуть севернее. Родственные браки были делом привычным, как в случае с родителями Гитлера, и дети, рожденные вне брака, не были редким явлением.
Быт родственников по материнской линии отличался стабильностью. Четыре поколения семьи Клары Пёльцль жили в деревне Шпиталь, в доме под номером тридцать семь. История предков Гитлера по отцовской линии совершенно иная. Как мы заметили, произношение фамилии менялось, менялось и местожительство семьи. Гитлерам было свойственно непостоянство, вечная тяга к переездам из деревни в деревню. Они брались то за одну работу, то за другую, не желая связывать себя прочными узами, проявляли по отношению к женщинам некоторое легкомыслие.
Иоганн Георг Гидлер, дед Адольфа, был бродячим мельником, подрабатывая то в одной, то в другой деревушке Нижней Австрии. В 1824 году через пять месяцев после свадьбы у него родился сын, но жена с ребенком умерли. Он женился вторично восемнадцать лет спустя в Дюрентале на сорокасемилетней крестьянке Марии Анне Шикльгрубер из деревни Штронес. За пять лет до замужества, 7 июня 1837 года, она родила внебрачного сына, будущего отца Адольфа Гитлера, которого назвала Алоисом. Вполне вероятно, что Иоганн Гидлер приходился ребенку отцом, но данных, подтверждающих это, нет. Во всяком случае, Иоганн в конце концов женился на ней, однако усыновить после свадьбы мальчика не удосужился, и ребенку дали фамилию матери Шикльгрубер.
Мария умерла в 1847 году. После ее кончины Иоганн Гидлер исчез, и о нем ничего не было слышно в течение тридцати лет. В возрасте восьмидесяти четырех лет он объявился в городе Вейтра в Вальдфиртеле, заменив в своей фамилии букву «д» на «т» (Гитлер), чтобы заверить у нотариуса в присутствии трех свидетелей, что он — отец Алоиса Шикльгрубера. Почему старику потребовалось столько времени, чтобы сделать этот шаг, и почему он его в конце концов сделал, из имеющихся источников неясно. Согласно версии Хайдена, Алоис впоследствии признался приятелю, что это было необходимо для получения наследства от дяди — брата мельника, вырастившего юношу в своей семье. Запоздалое признание отцовства было, таким образом, зафиксировано 6 июня 1876 года, а 23 ноября приходский священник в Дёллершейме, получив письменное извещение нотариуса, зачеркнул в церковной книге фамилию Шикльгрубер и записал: «Гитлер».
С этого момента отец Адольфа на законном основании носил фамилию Гитлер, которая, естественно, перешла к его сыну. Лишь в 30-е годы предприимчивые журналисты, порывшись в архивах приходской церкви, раскопали факты происхождения Гитлера и, несмотря на запоздалое признание старым Иоганном Георгом Гидлером своего внебрачного сына, пытались называть нацистского фюрера Адольфом Шикльгрубером.
В странной жизни Адольфа Гитлера, полной необъяснимых превратностей судьбы, этот случай, имевший место за тринадцать лет до его рождения, кажется самым необъяснимым. Если бы восьмидесятичетырехлетний бродячий мельник не объявился, чтобы признать свое отцовство по отношению к тридцатидевятилетнему сыну спустя тридцать лет после смерти его матери, Адольфа Гитлера звали бы Адольфом Шикльгрубером.
Факт сам по себе, может быть, малозначащий, однако я слышал, как немцы строили догадки по поводу того, удалось бы Гитлеру стать хозяином Германии, если бы он остался Шикльгрубером. Есть что-то смешное в том, как эту фамилию произносят немцы на юге страны. Разве можно представить толпу, неистово выкрикивающую: «Хайль! Хайль, Шикльгрубер!»? «Хайль, Гитлер!» не только напоминало вагнеровскую музыку, воспевающую языческий дух древнегерманских саг и соответствующую мистическому настрою массовых нацистских сборищ, но и использовалось во времена Третьего Рейха как обязательная форма приветствия, заменявшее даже привычное «алло». «Хайль, Шикльгрубер!» — это представить гораздо труднее*.
Очевидно, родители Алоиса никогда не жили вместе и после свадьбы, и будущий отец Адольфа Гитлера рос в семье своего дяди, который, приходясь Иоганну Георгу Гидлеру братом, произносил свою фамилию на иной лад и был известен как Иоганн фон Непомук Гютлер. Принимая во внимание оголтелую с ранней молодости ненависть нацистского фюрера к чехам — нации, которую он впоследствии полностью лишил независимости, следует сказать, что Непомук был национальным святым чешского народа, и некоторые историки усматривают в этом наличие чешской крови в его роду.
Алоис Шикльгрубер вначале изучал сапожное дело в деревне Шпиталь, но, будучи, как и его отец, натурой беспокойной, вскоре отправился на заработки в Вену. В восемнадцать лет он вступил в пограничную полицию австрийской таможенной службы, через девять лет получил повышение и женился на Анне Гласл-Хёрер, приемной дочери таможенного чиновника. За невесту дали небольшое приданое, и социальный статус Алоиса повысился — обычное явление в среде австро-венгерского чиновничества низшего звена. Но брак этот оказался несчастливым. Анна была на четырнадцать лет старше мужа, слаба здоровьем и не могла иметь детей. Прожив шестнадцать лет, они расстались, и через три года, в 1883 году, она умерла.
До разрыва с женой Алоис, теперь уже на законном основании именовавшийся Гитлером, сошелся с молодой кухаркой при гостинице Франциской Матцельсбергер, которая в 1882 году родила от него сына, тоже Алоиса. Через месяц после смерти жены он женился на кухарке, а через три месяца она родила ему дочь Ангелу. И второй брак Алоиса оказался недолговечным. Год спустя Франциска скончалась от туберкулеза. А через шесть месяцев Алоис Гитлер женился в третий — и последний — раз.
Новой невесте Кларе Пёльцль, которая в скором времени станет матерью Адольфа Гитлера, было двадцать пять, ее мужу — сорок восемь, и они давно знали друг друга. Клара была родом из Шпиталя — деревни, в которой проживали многочисленные родственники Гитлеров. Иоганн фон Непомук Гютлер, в семье которого вырос племянник Алоис Шикльгрубер-Гитлер, приходился ей дедушкой. Таким образом, Алоис доводился Кларе двоюродным братом, и на их брак, как мы уже знаем, потребовалось разрешение епископа.
Это был союз, о котором таможенный чиновник подумывал задолго до момента, когда Клара вошла в его первую семью, где не было детей, в качестве приемной дочери. Девочка прожила с Шикльгруберами в Браунау несколько лет. Первая жена Алоиса часто болела, и у него, по-видимому, возникла мысль жениться на Кларе, как только он станет вдовцом. Отцовское признание и получение Алоисом наследства совпали с шестнадцатилетием девушки, когда она по закону уже могла выйти замуж. Но, как известно, первая жена после разрыва прожила еще несколько лет, а Алоис тем временем связался с кухаркой, и Клара в двадцать лет, покинув родную деревню, уехала в Вену, где нанялась служанкой.
Вернулась она через четыре года, чтобы вести хозяйство в доме двоюродного брата, — Франциска в последние месяцы жизни тоже жила отдельно от мужа. Алоис Гитлер и Клара Пёльцль поженились 7 января 1885 года, а через четыре месяца и десять дней у них родился первенец Густав. Он умер во младенчестве, как и дочь Ида, родившаяся в 1886 году.
Адольф Гитлер был их третьим ребенком. Младший брат Эдмунд, родившийся в 1894 году, прожил всего шесть лет. Пятый, и последний, ребенок — дочь Паула родилась в 1896 году и пережила своего брата.
Сводный брат Адольфа Алоис и сводная сестра Ангела — дети Франциски Матцельсбергер — выросли и стали взрослыми. Ангела, хорошенькая молодая женщина, вышла замуж за служащего налогового управления по фамилии Раубал, после его смерти работала в Вене экономкой, а одно время, если верить сведениям Хайдена, кухаркой в еврейской благотворительной общине. В 1928 году она переехала к Гитлеру в Берхтесгаден для ведения хозяйства, и в нацистских кругах много говорили о вкусной венской сдобе и сладких блюдах на десерт, приготовленных Ангелой, которые Гитлер поглощал с волчьим аппетитом. Она уехала от него в 1936 году, чтобы выйти замуж за профессора архитектуры в Дрездене, и Гитлер, будучи уже рейхсканцлером и диктатором, не простил ей этого и даже отказался сделать свадебный подарок. Она была единственной родственницей, с кем Гитлер в зрелом возрасте поддерживал тесные отношения. А впрочем, было еще одно исключение. У Ангелы была дочь — тоже Ангела (Гели) Раубал, красивая блондинка, к которой Гитлер, как мы убедимся, питал по-настоящему глубокое чувство.
Адольфу Гитлеру не нравилось, когда при нем упоминали имя сводного брата. Алоис Матцельсбергер, в дальнейшем по праву именовавшийся Алоисом Гитлером, стал официантом и на протяжении долгих лет был не в ладах с законом. В восемнадцать лет его приговорили за кражу к пяти месяцам тюрьмы, а в двадцать (тоже за кражу) — к восьми месяцам. В конце концов он переехал в Германию, но тут же впутался в новую историю. В 1924 году, когда Адольф Гитлер томился в тюрьме за организацию бунта в Мюнхене, гамбургский суд приговорил Алоиса Гитлера к шестимесячному заключению за двоеженство. Затем, как рассказывает Хайден, он поселился в Англии, женился, но вскоре бросил семью.
С приходом к власти национал-социалистов для Алоиса Гитлера настали счастливые времена. Он открыл небольшую пивную в предместье Берлина, а незадолго до окончания войны перенес ее на Виттенбергерплац, в фешенебельный квартал на западе столицы. Пивную часто посещали нацисты, и в первые годы войны, когда с продуктами было плохо, в ней всегда царило изобилие. В те дни я тоже иногда заглядывал туда. Шестидесятилетний Алоис, тучный, простоватый и добродушный, внешне мало походил на знаменитого сводного брата и ничем не отличался от многочисленных владельцев небольших питейных заведений, разбросанных по Германии и Австрии. Дела у него шли хорошо, и он, предав забвению небезупречное прошлое, наслаждался обеспеченной жизнью.
Боялся он лишь одного — чтобы сводный брат в припадке раздражения не отнял лицензию. В пивной поговаривали, что фюрер сожалел о существовании сводного брата, напоминавшего ему о скромном происхождении их семьи. Помнится, Алоис отказывался участвовать в каких бы то ни было разговорах о сводном брате, — разумная мера предосторожности, правда, разочаровавшая тех, кто пытался узнать как можно больше о прошлом человека, уже к тому времени приступившего к завоеванию Европы.
За исключением «Майн кампф», на страницах которой дается скудный биографический материал, что нередко вводит исследователей в заблуждение, и имеются большие временные пробелы, Гитлер не обсуждал и не позволял обсуждать в его присутствии свою родословную, детские и юношеские годы. С прошлым семьи мы познакомились. Какими же были детство и юность фюрера?


Детские и юношеские годы
Адольфа Гитлера

В тот год, когда отец в возрасте пятидесяти восьми лет оставил службу в таможне и вышел на пенсию, шестилетний Адольф начал ходить в школу в деревне Фишльхам неподалеку от Линца. Это произошло в 1895 году. Затем в течение четырех-пяти лет беспокойный пенсионер несколько раз переезжал из одной деревни в другую в окрестностях Линца. К тому времени, когда сыну исполнилось пятнадцать лет, семья сменила семь раз местожительство, а мальчик пять школ. Два года он посещал занятия в монастыре бенедиктинцев в Ламбахе, по соседству с которым отец приобрел ферму. Там юный Гитлер пел в хоре и, по его собственным словам, мечтал о духовном сане. В конце концов вышедший на пенсию таможенный чиновник прочно обосновался в деревушке Леондинг, к югу от Линца, где семья занимала скромный дом с садом.
Когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, он стал посещать среднюю школу в Линце. Для отца это было связано с определенными финансовыми издержками, но свидетельствовало о его честолюбии — сын должен пойти по стопам отца и стать государственным

Дополнения Развернуть Свернуть

Послесловие

ПРАВИЛА ГИГИЕНЫ
В ЧУМНОМ БАРАКЕ


Мне бы хотелось, чтобы каждый читатель в меру своих сил задумался над тем, какова была жизнь, каковы нравы, каким людям и какому образу действий — дома ли, на войне ли — обязана держава своим зарождением и ростом; пусть он далее последует мыслью за тем, как в нравах появился сперва разлад, как потом они зашатались и, наконец, стали падать неудержимо, пока не до¬шло до нынешних времен, когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах.

Тит Ливий
История Рима от основания города


Жизнь Уильяму Ширеру далеко не всегда улыбалась. «Деньги у нас кончились», — гласит первая фраза его дневника за 1934 год.
В 1925 году 20-летним юношей, едва закончив колледж, он уехал из казавшейся провинциальной Америки в столицы блистательной Европы за тем же, за чем спокон века ехали туда тысячи молодых амбициозных молодых людей — покорять мир. Уехал на лето, а вернулся через 15 лет.
Межвоенная Европа и впрямь стоила мессы. То была «эра джаза» и новых форм в искусстве, период бурного экономического роста, время дружбы народов, сексуальной свободы и буржуазных радостей; европейцы старались поскорее забыть ужасы недавней войны и жили в полной уверенности, что миру, благоденствию и развлечениям никогда не наступит конец. В США эти годы назвали «ревущими двадцатыми», во Франции — les annes folles, «без¬умные годы».
Ширер объездил за лето Англию, Францию и Бельгию. Когда пришел срок возвращаться, а в кармане оставалось лишь двести долларов, взятых в долг, ему неожиданно предложили работу в Париже — репортером европейского издания американской газеты «Chicago Tribune».
В парижском бюро газеты работали тогда многие маститые журналисты. Тем не менее Ширер сумел доказать свою профессиональную состоятельность и спустя три года стал европейским корреспондентом американского издания «Tri¬bune». В этом качестве он освещал беспосадочный перелет Чарльза Линдберга по маршруту Нью-Йорк — Париж,
IX Олимпийские Игры в Амстердаме, коронацию первого короля независимого Афганистана Надир-шаха, встречался в Индии с Махатмой Ганди и сумел расположить его к себе. В богемных салонах Парижа он свел знакомство с «потерянным поколением» американской литературы — Хэ¬мин¬гуэем, Фитцджеральдом, Эзрой Паундом и Гертрудой Стайн, которой и принадлежит это определение.
В 1931 году он стал шефом центральноевропейского бюро «Chicago Tribune», поселился в Вене и женился на австрийке Терезе Штиберитц, которую оформил своим помощником. Вскоре с ним произошло несчастье: катаясь в Альпах на лыжах, он лишился глаза. А потом грянула Великая Депрессия (в США она разразилась в 1929 году, но в Европе ее последствия по-настоящему сказались лишь в 1932-м), и «Tribune» закрыла венское бюро. Ширер с женой остались без работы.
Семейство уехало в Испанию, год жили на сбережения в Льорет-де-Мар (тогда этот средиземноморский курорт на Коста-Брава был просто рыбацкой деревней), Ширер писал роман, деньги таяли. По словам Ширера, это был «самый лучший, самый счастливый и самый обделенный событиями» год в его жизни. Возможно, иной читатель найдет такое сочетание эпитетов парадоксальным. Но журналист оценит его по достоинству — ведь не зря сказано: «Отсутствие новостей — хорошая новость». (Афоризм этот приписывается английскому монарху Якову I.) Но в данном случае журналистское ремесло сродни королевскому: что поделаешь, только плохая новость — в полной мере новость. Нет новостей — не надо никуда мчаться сломя голову, рисковать, обрывать телефон «ради нескольких строчек в газете»; можно спокойно, пусть и с пустым карманом, ждать у моря погоды...
В январе 1934 года, как раз тогда, когда кончились деньги, Ширеру пришла телеграмма с предложением работы от парижского издания «New York Herald». Он поехал, а вскоре нашел место еще лучше, перебрался в Берлин и стал сотрудником телеграфного агентства «Universal News Service», принадлежавшего американскому газетному магнату Рандольфу Херсту. Через три года Великая Депрессия накрыла и медиаимперию. Херст объявил о банкротстве, и агентство прекратило существование. В августе 1937 года Уильям Ширер опять оказался не у дел, но вдруг получил телеграмму, которой суждено было стать перстом судьбы.
Отправителем телеграммы был Эдвард Роско Марроу, шеф европейского отделения «Columbia Broadcasting Sys¬tem» — американской независимой радиовещательной компании, которая удачно заняла новую нишу в информационном бизнесе (ведь 30—50-е годы были еще и «золотым веком радио»), совмещая новостное вещание с рекламой, радиодрамами и выпуском грампластинок звезд джаза. Текст депеши гласил: «Не пообедаете ли со мной в «Адлоне» в пятницу вечером?» (Речь шла о знаменитом ресторане французской кухни в берлинском отеле Adlon.)
Марроу жил и работал в Лондоне. Ему нужен был человек на континенте, и он предложил Ширеру открыть бюро CBS в Вене.
Если бы в то время существовало телевидение, Ширер никогда не получил бы приглашения от CBS. В отличие от Марроу, который был писаным красавцем, Ширер, с его неказистой внешностью, да еще и одноглазый, для телевидения не годился. У него и голос был неподходящим, но на этот природный недостаток высокое начальство махнуло рукой. Ширер стал радиожурналистом.
Уезжая из Берлина в сентябре 1937 года, он писал: «Если подвести итоги этих трех лет, то лично для нас они не были несчастливыми, хотя тень нацистского фанатизма, садизма, преследования, строгой регламентации жизни, террора, жестокости, подавления, милитаризма и подготовки к войне висела над нами как темное окутывающее облако, которое никогда не уходит... Но вдохновляло то, что представился случай писать летопись этой великой страны, охваченной каким-то дьявольским брожением».
Ширер внимательно наблюдал за торжеством национал-социализма, анализировал причины этого «триумфа воли» и пытался предугадать последствия, которые представлялись ему в то время грозными, но отнюдь не неизбежными. Можно с полным основанием сказать, что он любил Германию и немцев. Это не значит, что он не видел негативных черт национального характера. В его дневнике можно найти иронические и даже убийственно саркастические замечания о немцах, но в этом отношении он не щадил ни одну нацию. «Они одеваются хуже англичанок», — написал он о немках. Чего он никогда не позволял себе, так это обвинять весь немецкий народ скопом в победе нацизма. Ширер решительно оспаривает распространенный по сей день миф о том, что немцы должны винить самих себя, потому что они будто бы дружно проголосовали за Гитлера. Большинство немцев, доказывает он с цифрами в руках, никогда не голосовало за нацистов. Гитлер пришел к власти в результате закулисного сговора, а не народного волеизъявления.
Вместе с тем было бы нелепо отрицать наличие у Гитлера мощного энергетического поля, харизмы, которой немногие могли противостоять. Он завораживал своими неподражаемыми интонациями, пленял своей неколебимой убежденностью. Недаром, кстати, фюрер так стремился лично встретиться с Черчиллем, а Черчилль упорно отказывался — боялся обольщения. После войны написано немало исследований о природе этого гитлеровского шарма, но Ширер был одним из первых независимых наблюдателей, описавших эффект воздействия Гитлера на ауди¬торию.
Впервые Ширер увидел его в сентябре 1934 года в Нюрн¬берге, на первом после прихода к власти съезде нацистской партии. «Он был одет в поношенную габардиновую полушинель, — записывает Ширер. — В лице ничего особенного, я предполагал, что оно у него более волевое. Мне никогда не понять, какие тайные источники он вскрыл в этой истеричной толпе, чтобы она так бурно его приветствовала». Но уже на следующий день в дневнике появляется запись: «Кажется, я начинаю понимать некоторые причины поразительного успеха Гитлера».
В марте 1938 года он оказался в нужное время в нужном месте — стал свидетелем аншлюсса Австрии. Именно в те дни родился новый жанр радиожурналистики: прямой репортаж с места события, причем в эфир в пределах одной получасовой программы вышли корреспонденты американских газет в крупнейших европейских столицах. Сегодня благодаря спутниковым каналам связи, оптико-волоконным линиям и цифровому звуковому сигналу это самый обычный формат, но в те годы он был новаторством. (Сила воздействия прямого эфира на публику была столь велика, что режиссер Орсон Уэллс в октябре того же года сделал для CBS инсценировку научно-фантастического романа Герберта Уэллса «Война миров», повествующего о нашествии на Землю марсиан, в жанре репортажа, чем спровоцировал панику на улицах американских городов.)
Вскоре Ширер с семьей вернулся в Берлин. Прирожденный репортер, он не сидит на месте, а постоянно колесит по Европе: ему необходимо своими глазами видеть происходящее, ощутить атмосферу столиц, в некоторых из которых дышать становится все труднее. Личные свидетельства Ширера имели значение и в те дни, и остаются таковыми до сих пор.
В августе 1939 года, перед самым началом войны, Ширер едет в Данциг, немецкое население которого, по словам нацистов, терпит притеснения от поляков. «Город полностью нацифицирован», — записывает Ширер. Поскольку в Данциге ему, как он подозревает, не дадут выйти в эфир, он едет в Гдыню, польский порт неподалеку, и передает свой репортаж с тамошней радиостанции.
В октябре по дороге в Женеву, куда он отправил семью, Ширер видит из окна вагона французские пограничные укрепления вдоль Рейна — участок знаменитой линии Мажино. Война идет, но ни с той, ни с другой стороны границы не раздается ни единого выстрела. «Немцы подвозили по железнодорожной ветке орудия и боеприпасы, — записывает Ширер, — а французы им не мешали. Странная война». (Ширер употребляет в данном случае слово queer — «странный, чудной, сомнительный»; французы прозвали эту фазу войны drle de guerre — «забавная война», немцы — Sitz¬krieg — «сидячая война», англичане — phony war — «фальшивая война», поляки — dziwna wojna — «странная».)
В дальнейшем, во время поездки в уже поверженный Париж, он с горечью убедился: «Франция не воевала. Если воевала, то свидетельств этому мало... Никто из нас не видел никаких признаков ожесточенных боев. Поля во Франции не тронуты. Боев не было ни на одной укрепленной линии. Германская армия продвигалась вперед по дорогам... Не было ни одной попытки занять жесткую оборону и провести хорошо организованную контратаку».
В числе двенадцати иностранных журналистов импер¬ское министерство пропаганды пригласило Ширера в Компьенский лес, на подписание так называемого перемирия с Францией. Для Гитлера это был момент величайшего торжества, реванш за поражение в Первой мировой войне — он распорядился, чтобы церемония прошла не только на том самом месте, где в 1918 году кайзеровская Германия признала свое поражение, но и в том же самом железнодорожном салон-вагоне, за тем же самым столом. Ширер видит фюрера вблизи: «Много раз наблюдал я это лицо в великие моменты жизни Гитлера. Но сегодня!.. Он медленно обводит взглядом поляну, и теперь, когда его глаза встречаются с нашими, осознаешь всю глубину его ненависти».
Благодаря недосмотру немецкой охраны (журналисты хорошо знают, что везет в таких случаях обычно самым настырным) Ширеру удалось услышать переговоры сторон. Репортаж из Компьенского леса он передал в эфир за три часа до официального сообщения о перемирии. Это была сенсация глобального масштаба: никто не ожидал, что Франция капитулирует так скоро.
Франция, располагая сильнейшей в Европе армией, лег¬ко могла разгромить нацистов еще в 1936 году, когда Гитлер ввел войска в демилитаризованную Рейнскую область. Но есть в истории такой синдром победителя: страна, выигравшая войну, панически боится проиграть следующую. Кроме того, в демократических странах политикам надо быть популярными, а война всегда непопулярна.
Кстати сказать, в сегодняшней России в силу целого ряда обстоятельств снова вошел в моду аргумент о том, что «мюнхенский сговор» куда в большей мере, нежели пакт Молотова — Риббенропа, способствовал развязыванию Вто¬рой мировой войны. Его постоянно твердят высшие должностные лица, едва заходит речь об оккупации стран Балтии или разделе Польши. В том-то и дело, что это не одно и то же. Мюнхенское соглашение 1938 года, позволившее Гит¬леру оккупировать Судетскую область Чехословакии, где преобладало немецкое население, было чудовищной ошибкой Чемберлена и Даладье, но они были убеждены, что подписывают договор о мире. Пакт Молотова—Риббентропа открывал Гитлеру дорогу к войне. Это было соглашение о разделе военной добычи.
Вся драма предвоенной дипломатии, с ее демагогией, коварством и популизмом, протекает на глазах у Ширера. Работать в Берлине становится все труднее из-за цензурных ограничений. Ширер обязан отдавать на просмотр цензору все свои тексты. Проблемы начались уже вскоре после прихода нацистов к власти. В сентябре 1934 го¬да в Нюрнберге, куда Ширер отправился освещать съезд партии, один из ближайших сподвижников фюрера в тот период, шеф бю¬ро по работе с иностранной прессой Путци Ханфштенгль, собрал иностранных журналистов и первым долгом заявил им, что они должны сообщать о событиях в Германии, «не пытаясь их интерпретировать». «Только история, — орал Путци, — сможет оценить события, которые происходят сейчас под руководством Гитлера», — вспоминает Ширер. (Молодой буржуа, выпускник Гарварда, наполовину американец, Ханфштенгль увлекся Гитлером как своим «проектом», стал его «политтехнологом» — и не заметил, как гибельный вирус попал ему в кровь и душу. Впоследствии он бежал в Америку и стал для американской разведки одним из главных источников сведений о личной жизни Гитлера.)
С началом войны немецкая цензура ужесточила свои требования. Корреспонденты, замеченные в злостной и систематической «клевете» на нацистский режим, выдворялись из Германии. От американских властей ответных мер в отношении немецких корреспондентов ждать не приходилось — в свободной стране свобода прессы, даже нацист¬ской, свята. Ширер навлек на себя гнев министерства пропаганды в январе 1936 года сообщением о том, что в Гармиш-Партенкирхене, готовясь к зимним Олимпийским Иг¬рам и не желая раздражать мировое общественное мнение, власти убрали таблички «Евреи нежелательны». Немецкие газеты разразились злобной бранью в адрес Ширера, которого они называли «грязным евреем».
Друзья советовали Ширеру не связываться, чтобы не нарываться на выдворение. Но Ширер связался — пошел скандалить в министерство. К такому натиску немецкие чиновники были не готовы. Вниманием американской прессы нацисты в то время еще дорожили. Его не выслали, однако цензурный контроль стал еще более навязчивым. Но у радиожурналиста по сравнению с журналистом-газетчиком есть дополнительное выразительное средство — интонация. «Последние несколько месяцев я как мог изворачивался, чтобы эмоциональной окраской голоса, его модуляцией, затянувшейся более обычного паузой, с помощью американизмов (которые большинство немцев, изучавших английский язык в Англии, не улавливают), извлекая из каждого слова, каждой фразы и каждого абзаца все, что только могло мне помочь, показать, где правда, а где ложь». Но возможности этого приема, конечно, ограничены. Ширер не мог довольствоваться таким слабым утешением. К тому же и эту уловку соглядатаи скоро раскусили, — Ширер заметил, что радиотехник, слушая репортаж, делал пометки в тексте, отмечая смысловые ударения. «Если я не смогу передавать правдивую и точную информацию, у меня нет ни малейшего интереса в дальнейшем пребывании здесь», — пишет, размышляя над этой сценой, Ширер.
Но дело обстояло еще хуже. Как всякий профессионал высокого класса, Ширер поддерживал отношения с информаторами — людьми, которые хотели донести правду о Третьем Рейхе до западных демократий. Одна из них, молодая сотрудница немецкого радио (ею вполне могла быть княжна Мария Васильчикова, автор другого «Берлинского дневника»; она как раз работала на радио, а затем в немецком МИДе под началом Адама фон Тротта — одного из заговорщиков 20 июля), предупредила его, что гестапо подозревает его в шпионаже — будто бы Ширер пользуется в своих репортажах кодом для передачи в Лондон и Вашингтон секретных сведений. Возможно, Ширеру пора подумать об отъезде, сказала девушка. Во всяком случае, ему следует быть осторожнее в своих контактах, в том числе и с ней.
Дело о шпионаже грозило уже не выдворением, а арестом. Поскольку он знал, что его телефон прослушивается, а переписка просматривается, он не мог даже сообщить своему начальству в CBS, что попал в поле зрения тайной полиции Рейха. Насколько основательны были подозрения?
«Несколько слов о том, за что гестапо расстреляет меня, если гестаповцы или военная разведка обнаружат мои записи», — пишет Ширер в дневнике в июне 1940 года. И далее рассказывает, что Вермахт в обманных целях пользовался знаком Красного Креста, очевидцем чего он стал во Франции. Другая история куда более серьезна. Ширер получил информацию о том, что нацисты осуществляют программу эвтаназии умственно неполноценных граждан. Поначалу он не поверил своему осведомителю, но провел собственное журналистское расследование и убедился, что сведения полностью соответствуют действительности. Это уже не военная хитрость с красными крестами. Это одно из преступлений против человечности, за которые главарей нацизма судили в Нюрнберге. Ширер, возможно, стал первым представителем свободного мира, узнавшим об этих «милосердных убийствах» и собравшим досье на эту тему.
«Все время задаюсь вопросом, зачем я здесь, — размышляет Ширер на страницах своего дневника. — Рассказывать о войне или условиях жизни в Германии все, как есть, больше нельзя. Нельзя называть нацистов нацистами, а вторжение вторжением. Ты разжалован до ретранслятора лживых официальных коммюнике, а это может делать любой автомат... С моей глубокой и жгучей ненавистью ко всему, что олицетворяет собой нацизм, мне никогда не было приятно жить и работать здесь. Но все это отходило на второй план, пока была работа, которую нужно делать. Ничья личная жизнь в Европе больше не берется в расчет, и у меня не было ее с тех пор, как началась война. А теперь нет даже работы, которую стоит делать...»
США объявили войну Германии лишь в декабре 1941 го¬да. Не исключено, что опасения Ширера были чрезмерны и он мог еще целый год оставаться в Берлине. В наше время для многих журналистов не существует вопроса, которым изводил себя Ширер. Они без колебаний остаются работать в столице государства, воюющего с их страной. Многие репортеры сделали себе имя «объективными» фронтовыми репортажами. Проблема стоит того, чтобы разобраться в ней.
Что из тоталитарной столицы невозможно освещать что бы то ни было «объективно», даже если ты представляешь союзную страну, хорошо поняли на собственном опыте журналисты западных стран, работавшие в годы сталинизма в Москве. Как и дипломаты, они жили в специальных домах, оборудованных аппаратурой прослушивания и наружной охраной. Они не могли выехать из столицы без специального разрешения Отдела печати Наркомата ино¬странных дел. Пытаться самостоятельно собирать материал для корреспонденций было бессмысленно — ни одно должностное или частное лицо, будучи в здравом уме, на контакт с иностранным журналистом не шло; такое знакомство почти гарантировало обвинение в шпионаже, ведь ино¬странные журналисты были шпионами по определению.
Все корреспонденции, предназначенные для иностранной прессы, подлежали обязательной цензуре. Их следовало отправлять в редакцию с московского Центрального те¬леграфа, где дежурил сотрудник ведомства по охране государственных тайн. С конца 30-х годов, по постановлению Политбюро, все телефонные разговоры иностранцев записывались на пленку, расшифровывались и в виде обобщенных сводок, куда входили также обзоры отправленных из Москвы корреспонденций, направлялись высшему руководству страны.
Существовали также закрытые информационные бюллетени ТАСС, содержавшие переводы опубликованных за рубежом статей, по которым можно было судить о лояльности журналистов. Наказанием за клевету было выдворение. Для того чтобы быть высланным, необязательно было «клеветать» самому — журналиста могли наказать за чужую статью, напечатанную в той же газете. При таких условиях работа в Советском Союзе в значительной мере лишалась смысла. Агентство «Reuters» в 1950 году вообще закрыло свое бюро в Москве. Корреспондент агентства вернулся лишь после смерти Сталина.
Как правило, иностранные журналисты, работавшие в Москве, были связаны с Россией своей биографией, жили в ней десятилетиями. Таков был британский военный корреспондент Александер Верт, автор блестящей книги «Россия в войне. 1941—1945» — сын англичанина и русской, он родился в Петербурге, в 1917 году эмигрировал вместе с родителями, а затем вернулся в новом качестве. Я еще успел познакомиться с Эдмундом Стивенсом, корреспонден¬том лондонской «Sunday Times», который приехал в СССР еще до войны. Стивенс был женат на русской и жил в собственном особняке на улице Рылеева, — дом этот в брежневские времена получил известность в Москве как прибежище художников-нонконформистов. В январе 1944 года Верту и Стивенсу пришлось участвовать в грубом и позорном фарсе — освещении работы комиссии Бурденко в Катынском лесу, чьей задачей было доказать, что пленных польских офицеров на территории Советского Союза расстреляли немцы в 1941 году, а не НКВД весной 1940-го. «Так как в эту группу попросилась Кэти Гарриман, дочь американского посла, то нам достался роскошный спальный вагон и вагон-ресторан, полный икры и прочих прелестей, которых нам так не хватало во время пребывания в лесу», — писал Стивенс об этой поездке тогда, когда стало можно, — через 45 лет после того, как она состоялась. Книга же Верта с правдивым описанием того же эпизода при советской власти издавалась лишь «для служебного пользования».
В наши дни хватает стран, пребывание в которых журналиста, стремящегося к объективности, бессмысленно, а то и опасно. Из Пхеньяна, Гаваны, Тегерана слово правды доносится на Запад окольным путем. Из Зимбабве ино¬странных журналистов за объективность высылают. Однако прогнивший иракский режим журналистов привечал — и понятно почему. Ему требовалось мобилизовать антивоенное общественное мнение стран Запада. И он преуспел в этом.
Война в Ираке была беспрецедентна во многих отношениях, в том числе по размаху и способам информационного освещения. Никогда прежде такое количество журналистов из стран—членов коалиции не работало в столице государства-противника. Брифинги иракского министра информации ас-Саххафа были специально приурочены к утренним выпускам новостей американских телекомпаний; говорил министр, облаченный в военный мундир, по-английски. Дабы сделать очевидной его ложь, американские телеканалы делили экран пополам и, когда министр говорил, что в багдадском аэропорту нет американцев, показывали американцев в багдадском аэропорту. Но эта, вторая, картинка поступала не от аккредитованных в Багдаде, а от приписанных к войскам корреспондентов.
Пропаганда всегда, еще со времен Дельфийского оракула, была составной частью любой войны (Пифию обвиняли в том, что она «подсуживала» Ксерксу в ходе персидского вторжения). Особо важным следует признать психологическое воздействие не столько на неприятельские войска, сколько на гражданское население страны-противника; деморализовать его и тем самым лишить армию надежного тыла — вот заветная мечта всякого военного пропагандиста. Сталин знал, что делал, в первые же дни войны распорядившись отобрать у населения радиоприемники. Стоит только представить себе, какая информационная ка¬тастрофа постигла бы Кремль в первые месяцы войны, будь в то время спутниковое телевидение!
Ширер пишет, какими драконовскими методами нацист¬ские власти пресекали прослушивание немецким населением радиопередач BBC и какое внимание они уделяли радиовещанию на страны Европы. Однажды диктор югославской службы берлинского радио начал передачу такой преамбулой: «Дамы и господа, то, что вы приготовились услышать сегодня из Берлина, это вздор, сплошная ложь, и если вы не лишены разума, поверните ручку настройки». Передача вскоре была прервана, дерзкого диктора увели эсэсовцы.
А вот другая история на ту же тему: «На днях мать одного немецкого летчика получила от люфтваффе извещение, что ее сын пропал без вести и его следует считать погибшим. Пару дней спустя BBC, ежедневно передающая из Лондона списки немецких военнопленных, сообщила, что ее сын в плену. На следующий день она получила восемь писем от друзей и знакомых, которые слышали, что ее сын жив и находится в плену. После этого история приобретает дурной поворот. Мать заявила на всех восьмерых в полицию, сообщив, что они слушают английское радио, и их арестовали».
Когда Ширер попытался рассказать об этом случае своим слушателям, цензор не позволил — «на том основании, что американские слушатели не оценят героизм этой женщины».
Уильям Ширер уехал из нацистской Германии в декабре 1940-го. За несколько дней до отъезда он сел и подвел подробный итог своей работе. Среди прочего в этой записи есть и рассуждение об особенностях национального характера немцев, которые сделали их легкой добычей нацистов. «Немцам как народу, — писал Ширер, — не хватает уравновешенности... Их постоянно разрывают внутренние противоречия, делающие их неуверенными, неудовлетворенными, разочарованными и заставляющие их метаться от одной крайности к другой. Веймарская республика оказалась такой законченной либеральной демократией, что немцы не справились. А теперь они кинулись в другую крайность — к тирании, поскольку демократия и либерализм заставляли их жить своим умом, думать и принимать решения как свободные люди, а в хаосе двадцатого столетия это оказалось им не под силу».
Ширер сумел вывезти из Германии свои записные книжки. Он несколько раз порывался сжечь их: «Написанного в них достаточно, чтобы повесить меня». Соблазн был особенно велик после получения немецкой выездной визы. Но в конце концов он решил, что это малодушие, и придумал способ. «Это было рискованно, но жизнь в Третьем Рейхе была сама по себе рискованным занятием. Стоило попробовать».
Он уложил бумаги в два больших металлических чемодана, а сверху набросал текстов своих передач, каждая страница которых была завизирована военной цензурой. Самый верхний слой составили штабные карты вермахта, — Ширер раздобыл их через знакомых офицеров. После этого он позвонил в штаб-квартиру гестапо на Александерплатц и сказал, что хочет пройти досмотр багажа, потому что боится, что в аэропорту у него не будет времени. Уловка сработала. Расчет Ширера строился на том, что люди, досмат¬ривающие багаж, «всегда чувствуют облегчение, если находят что-либо недозволенное». У него отобрали карты, а официальные пе¬чати на сценариях программ гестаповцев совершенно успокоили: «Ничто не впечатляет немецких полицейских сильнее, чем печати, особенно военные». Чемоданы были за¬крыты и опечатаны и в таком виде благополучно достигли Лиссабона, откуда Ширер отправился в США.
Уже в 1941 году он издал свои записи под заголовком «Берлинский дневник». Книга эта немало способствовала вступлению США в войну с Германией. В Америке, как ранее в Англии и Франции, идея участия в европейской войне не пользовалась поддержкой ни широких масс, ни правящего класса. Германофильские или даже пронацист¬ские взгляды в тогдашнем американском обществе не могли считаться ни предосудительными, ни экстравагантными, ни маргинальными, ни тем более предательскими. Американский бизнес вложил огромные средства в восстановление немецкой экономики после Первой мировой войны и не желал потерять свои инвестиции. Настроения «партии мира» были господствующими. Когда в июле
1939 года, меньше чем за два месяца до начала войны, Ширер приехал в Вашингтон, он почувствовал себя белой вороной. «Жена говорит, — записывал он в дневнике, — что с моей пессимистической точкой зрения я становлюсь самой непопулярной личностью. Беда в том, что здесь каждый знает все ответы. Они знают, что войны там не будет. Хотелось бы мне, чтобы я это знал». Этот беззаботный настрой Ширеру и удалось переломить сначала своими репортажами из Берлина и с полей европейских сражений, а затем своей книгой.
После победы он приехал в Нюрнберг освещать процесс главарей Рейха. А в 1947 году поссорился с Эдом Мар¬роу и ушел с CBS. Причина разлада заключалась в том, что спонсор программы Ширера, производитель крема для бритья, отказал ему в поддержке, а другого рекламодателя компания ему не нашла. Сам Ширер был убежден, что его выжили с CBS за критику внешней политики США.
В 1964 году Марроу, уже на пороге смерти (он был заядлый курильщик и умер от рака легких), решил помириться с Ширером и пригласил его к себе на ферму. Как писала впоследствии дочь Ширера Инга, ее отец держался во время встречи с отменной любезностью, но упрямо уклонялся от разговора о былых разногласиях.
Уильям Ширер скончался в 1993 году, не дожив двух месяцев до 90-летия. Он развелся со своей первой женой и вторым браком был женат на женщине с русским именем Ирина Луговская. Я успел списаться с ним в конце 80-х, когда корпел над ненаписанными страницами Нюрнбергского процесса. Речь шла об изнанке международного трибунала: о том, как представители держав-победителей договаривались не затрагивать в открытом судебном заседании так называемые «нежелательные вопросы», в числе которых были и Мюнхен, и пакт Риббентропа—Молотова. Но защита обвиняемых эти вопросы, напротив, усиленно муссировала. Я читал архивные документы и разыскивал свидетелей, которых тогда еще немало оставалось в живых. Ширеру я задал в письме очень конкретные вопросы. Он ответил по пунктам, тоже очень конкретно, сухо, точно и исчерпывающе, без эмоций и лишних красот слога. В этом письме чувствовалось профессиональное достоинство и уважение к коллеге, хотя я был молод и никому не известен, а он в почтенном возрасте, знаменит и увенчан всеми возможными лаврами.
«Взлет и падение Третьего Рейха» — лучшее, что написано на эту тему. И дело не только в том, что автор был и историком, и очевидцем описываемых событий. Достоинство книги в том, что аналитический склад ума Ширера заставлял его искать ответы, которых тогда не только никто не знал, но и вопросов таких не задавал. Идеологические истоки национал-социализма, исторический тупик, в котором оказалась Германия после Версальского договора, подробности биографии Гитлера — все это впервые сведено им в единый компендиум и остается важнейшим источником по истории нацистской Германии. У других авторов можно найти больше деталей, больший акцент на тех или иных аспектах, — но общая картина никем не вос¬создана лучше, чем Ширером.
Долгое время книга была недоступна российскому читателю. И неспроста.
Что мы знали о Гитлере и нацизме при советской власти? Немного. Гитлер был для советского народа или уродливой карикатурой Кукрыниксов, или злобным чудовищем. Разбираться в истоках его мировоззрения считалось недопустимым, постыдным и аморальным. О фашистах было принято говорить и думать примерно так же, как сейчас о террористах — злыдни, нелюдь, и этим будто бы все сказано. Когда появились фильмы о войне, где немцы показаны пусть и отпетой сволочью, но все же не круглыми идиотами, когда в эпопее «Освобождение» мы увидели в

Рецензии Развернуть Свернуть

Спаси Бог Россию от такой напасти!

10.02.2011

Автор: Слава Сергеев
Источник: http://exlibris.ng.ru/tendenc/2011-02-10/7_reich.html


В судьбе нацистского государства не было мистических тайн

 

Знаменитое историко-публицистическое исследование о нацистской Германии (правда, не очень новое: первая публикация в США – 1960 год; первая публикация в России – 20 лет назад, в 1991-м) дополнительно интересно читателям «НГ-ЕL» не только большим количеством малоизвестных фактов (Ширер широко пользовался тоннами попавших в руки союзников государственных архивов Германии), но и тем, что автор двухтомника был близок к России и русской литературе. Он работал корреспондентом в советской Москве в брежневские времена, был женат на русской однофамилице талантливого советского поэта Владимира Луговского, любил русскую литературу и на склоне лет даже написал книгу о Льве Толстом. Кстати, почти все эти сведения мы почерпнули в Интернете, недостатком двухтомника является то, что, увы, отличает многие исторические и мемуарные издания – отсутствие какого бы то ни было справочного аппарата.

Признаемся читателю, что с большим удовольствием мы бы отрецензировали книгу Ширера о Льве Толстом, чем о Третьем рейхе. Судя по его историческим трудам, это неплохая и очень живо написанная книга. Но, во-первых, «Love and Hatred: The Troubled Marriage of Leo and Sonya Tolstoy» пока не переведена, а во-вторых, на первой странице обложки «Взлета и падения» помещена удивительная фотография – собственно говоря, именно она стала для нас непосредственным поводом для написания этой статьи. Это фото довольно известно и, если нам не изменяет память, является кадром из знаменитого фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли». На ней огромная, уходящая буквально за горизонт толпа, восторженно приветствующая нацистские знамена и лидеров нацистской партии на одном из партийных съездов 1930-х годов в Нюрнберге. Вот это рейтинг, сказали бы сейчас, вот это популярность!.. Вспомнив о «рейтинге», о недавних событиях на Манежной площади, а потом и о будущих российских выборах, мы решили воспользоваться случаем и в очередной раз, хотя бы в общих чертах, попытаться понять истоки того массового безумия, что охватило одну из старейших европейских стран в 30–40-е годы предыдущего века. Безумия, которое помимо морального падения нации, от которого Германия не может полностью оправиться до сих пор, привело к колоссальным человеческим жертвам – кстати, в том числе и среди не помнящих себя от счастья людей, собравшихся в тот солнечный осенний день в Нюрнберге… Немцы скрупулезно подсчитывали свои потери, и только на Восточном (русском) фронте в действующей армии их погибло более 2,5 млн. человек. (Советские источники называют 4 млн.) О потерях Красной армии и мирного населения СССР не хочется даже говорить, они больше в разы. 

 

Но вернемся к книге. Итак, монография Уильяма Ширера – американского журналиста и историка, прожившего в Германии с 1934 по 1940 год и вернувшегося весной 1945 года вместе с армиями победителей в качестве корреспондента на Нюрнбергский процесс, охватывает не только 12 лет существования Третьего рейха, но описывает его предысторию и даже предпредысторию – родословную, детские и юношеские годы вождя немецкого национал-социализма Адольфа Гитлера, потому что к нацистскому государству, как к любой диктатуре, применима знаменитая формула Людовика ХIV: «Государство – это я». Здесь мы были особенно внимательны – эти вещи, на наш взгляд, гораздо более интересны, чем долгие описания военных ошибок и политических авантюр – где та самая иголка, что таится в яйце, которое снес дракон? Однако мы были поражены тем, что называется «банальностью зла» и классической психоаналитической схемой. 

 

Кратко перескажем то, что пишет Ширер (и еще не один десяток исследователей). Адольф Гитлер был третьим сыном от третьего брака мелкого австрийского госслужащего. Отец его до 39 лет считался незаконнорожденным и носил фамилию матери – Шикльгрубер. Фамилия Гитлер, впрочем, распространена в тех местах Австрии и встречалась в разных вариантах как среди родственников отца, так и матери – Гидлер, Гюдлер, Гюттлер… Мать Адольфа приходилась его отцу двоюродной сестрой, и на брак пришлось спрашивать разрешение епископа. (Все же не зря все религии запрещают браки между родственниками.) Отец Гитлера в детстве жил в семье своего дяди отдельно от родителей (возможно, этим обусловлена некоторая неуравновешенность и деспотичность его нрава), и первый конфликт с ним произошел у будущего фюрера в 11 лет на почве выбора… будущей профессии. Юный Адольф наотрез отказался посвятить себя карьере чиновника и заявил, что хочет стать художником, чем поверг отца в ярость. Конфликт этот описан в книге Гитлера «Майн кампф», которую Ширер не раз цитирует. «Меня тошнило от одной мысли, что придется сидеть в конторе, не располагая свободой и собственным временем… Отец мой лишился дара речи… «Художником?! Этого не будет никогда!» – сказал он», – напишет позднее Гитлер. Ссора привела к тому, что мальчик бросил школу, где и без того учился весьма посредственно, перешел в другую и в результате так и не получил аттестата… Кстати, школьные неудачи не давали покоя фюреру всю жизнь. В его записях, относящихся к началу Сталинградского сражения, «учителям-тиранам», как ни странно, отводится много места. Можно ли теперь считать, что эти «тираны» и невротик отец, всерьез споривший с одиннадцатилетним ребенком (наверняка описанный в «Майн кампф» случай был не единственный), косвенно виновны в появлении немецких армий на Волге или Ла-Манше – мы сказать не беремся. Напомним читателю, что мы не ищем оправданий тому, чему оправдания нет, но хотим в очередной раз обратить внимание на то, при каких условиях возникают характеры, обладатели которых просто не знают другого способа существования, как безраздельное доминирование и подавление окружающих, не знают другого способа жизни, кроме войны – горячей или холодной, не важно. Забавно, что желание отца Гитлер в результате все же выполнил и даже перевыполнил – он стал госчиновником, а не художником, причем госчиновником высшего ранга, рейхсканцлером!.. Старый Алоиз Гитлер мог бы быть доволен, если бы не ужасный конец его сына, взвалившего на себя непосильную ношу, чтобы отомстить всему миру за свои детские и юношеские страдания.

Дальнейшее общеизвестно, но мы все же повторим. Причину первоначальных успехов Третьего рейха и его шефа Уильям Ширер видит в абсолютном пренебрежении так называемыми нормами международного и гражданского права – они легко подписывали любые договоры и давали любые обещания, ни во что не ставя свои подписи и тем более слова. Так, например, весной 1935 года на речи в рейхстаге, оправдывая выход Германии из Версальского договора, ограничивавшего рост ее вооружений, Гитлер сказал следующую речь: «…Германии нужен мир, она жаждет мира! Германия торжественно признает границы Франции… Забыв о прошлом, мы заключили пакт о ненападении с Польшей и будем соблюдать его неукоснительно… Германия не имеет намерений вмешиваться во внутренние дела Австрии или присоединять ее…» Речь вызвала бурную одобрительную и облегченную реакцию во многих европейских столицах. «Это мудрая, откровенная и всеобъемлющая речь. Мы не можем сомневаться в том, что она составляет основу для полного урегулирования всех спорных вопросов с Германией», – писала лондонская Times в редакционной статье. Напоминаем, что Австрия была присоединена через год, Польша завоевана через четыре, а Англия и Франция (соответственно) ввергнуты в мировую войну и в значительной части оккупированы через пять лет.

И еще. Сегодня иногда приходится слышать, что Германия-де не желала уничтожения России как государства, и «восточный поход» Третьего рейха был направлен лишь против большевиков, советского режима. Подобной точки зрения придерживались столь талантливые русские писатели, как Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский и Иван Шмелев, отголоски этих идей можно найти даже у Георгия Владимова и Александра Солженицына. Не вдаваясь в длительную полемику и снова (по-свински) не говоря о миллионах жертв, понесенных нашей страной в Великой Отечественной войне, мы лишь процитируем вслед за Уильямом Ширером все тот же старый недобрый «Майн кампф»: «Все немцы будут жить в новых границах большого рейха. Очевидно, что каким-то народам придется потесниться… Что это за народы?.. Говоря сегодня о жизненном пространстве в Европе, мы в основном можем иметь в виду лишь Россию и ее вассальные пограничные государства… Огромная империя на востоке близка к краху… Свержение еврейского большевистского правления в России положит, в свою очередь, конец России как государству…» Et cetera. Остроумно сказано, между прочим.

Закрывая объемный труд Уильяма Ширера, мы хотим подвести некоторый итог. Не знаем, кто как, но, например, мы поняли, что никакой тайны, а тем более мистической тайны в судьбе нацистского государства и его несчастных соседей нет. Был яркий, доминантный характер, привлекающий неудачников и неуверенных в себе людей всех мастей. Были исторические условия поражения, разочарование народа в ценностях свободы и недальновидные политики внутри страны и вне ее, желающие переложить на кого угодно бремя ответственности и ошибочно надеющиеся, что честолюбивым, малообразованным и нервным демагогом будет легко манипулировать и управлять. Были военные и политические бездарность, близорукость и элементарное предательство национальных интересов в тех государствах, которые почему-то привыкли называть «великими», и в соседних с Германией странах. Был, и это главное, немецкий народ, готовый отдать личную свободу и ответственность за свою судьбу одному или нескольким красиво говорящим лидерам, и люди, сотни тысяч людей, радостно меняющих свое одинокое и не очень складное «я» на мощное, как медвежий или львиный рык, «мы».

Когда все это складывается, слипается в человеческую массу, почти в «икру», где не разобрать лиц, как в кадре из восторженного фильма красавицы, светской умницы и большого циника Лени Рифеншталь, после поражения нацистской Германии тихо уехавшей в Северную Африку, под лихой барабанный бой случается трагедия, и через 5–10 лет собственные граждане (о «чужих» мы даже не говорим!..) десятками и сотнями тысяч гибнут под иностранными, в данном случае англо-американскими и советскими, снарядами и бомбами. И никакой генштаб с традициями Бисмарка здесь не поможет, и потом можно сколько угодно писать о военных ошибках. 

В общем, знаете, что я вам скажу? Спаси Бог Россию от подобной напасти.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: