О всех созданиях — больших и малых

Год издания: 2016,2015,2013,2010,2009,2007,2004,2001

Кол-во страниц: 496

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-1408-7,978-5-8159-1352-3,978-5-8159-1194-9,978-5-8159-1061-4,978-5-8159-1022-5,978-5-8159-0908-3,978-5-8159-0702-7,5-8159-0379-5,5-8159-0147-4

Серия : Зарубежная литература

Жанр: Рассказы

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 460Р

1-й том полного собрания рассказов Джеймса Хэрриота.

Захватывающие рассказы о животных всемирно известного ветеринара.

Теперь вы сможете прочесть всего Хэрриота и даже то, что не было переведено до сего времени!

«"…Нет, авторы учебников ничего об этом не писали", — подумал я, когда очередной порыв ветра швырнул в зияющий дверной проем вихрь снежных хлопьев и они облепили мою голую спину. Я лежал ничком на булыжном полу в навозной жиже, моя рука по плечо уходила в недра тужащейся коровы, а ступни скользили по камням в поисках опоры. Я был обнажен по пояс, и талый снег мешался на моей коже с грязью и засохшей кровью. Фермер держал надо мной коптящую керосиновую лампу, и за пределами этого дрожащего кружка света я ничего не видел.
Нет, в учебниках ни слова не говорилось о том, как на ощупь отыскивать в темноте нужные веревки и инструменты, как обеспечивать асептику с помощью полуведра еле теплой воды. И о камнях, впивающихся в грудь, — о них тоже не упоминалось. И о том, как мало-помалу немеют руки, как отказывает мышца за мышцей, и перестают слушаться пальцы, сжатые в тесном пространстве. И нигде ни слова о нарастающей усталости, о щемящем ощущении безнадежности, о зарождающейся панике…»

Собрание лучших новелл, включающее эпизоды из ветеринарной практики автора. О сотнях встреч, случаев, о фермерах, их коровах, свиньях, собаках, кошках. Животные, которых лечил Хэрриот, обладают характером, их поведение бывает поинтереснее, чем у их хозяев.

 

 

JAMES HERRIOT

ALL CREATURES GREAT AND SMALL

1972

Перевод с английского И.Гуровой и С.Струкова

 

В этот том вошли рассказы из сборников If Only They Could Talk(1970) и It Shouldn't Happen to a Vet (1972)

 

Содержание Развернуть Свернуть

Содержание

Вечное чудо 5
Прибытие в Дарроуби 13
Мистер Фарнон меня испытывает 25
В дружеской обстановке 33
Первый самостоятельный вызов 38
Тристан, брат Зигфрида 47
Я не жалуюсь 53
Лучшее средство вразумления 62
Как мы жили 73
Беллерби, пришельцы из былых веков 81
Мистер Дин теряет друга 87
Тристан-бухгалтер 91
Зимняя прелесть китайских мопсов 97
На сцену выходит миссис Харботтл 104
Тристан-животновод 109
Тристан-животновод-2 114
Зигфрид и миссис Харботтл 119
К чему приводит головокружение от успехов 122
На балу и в свинарнике 127
Зигфрид и миссис Харботтл-2 136
Лабрадор-мучитель 138
Песик, корова и мистер Грайер 146
Послеродовой парез 152
Тристан проявляет героизм 159
Овцы и жеребец 167
Ореховый эль, горькая соль и холодная вода 177
Корова полковника Меррика 184
Джефф Мэллок, живодер 189
Как мы заработались 199
Мопс Трики, искусство врачевания 204
Голубая пижама в малиновую полоску 209
Только один шаг 216
Поросенок миссис Памфри 225
Аудиенция у злобного ветеринара 232
Добро пожаловать домой, Джеймс! 239
Как вылечить летний мастит 244
Достоинства шотландского воспитания 250
Мне нравятся свиньи 256
Ожидания и реальность 265
Очень милая девушка 275
В роли инспектора министерства 280
С его мошной все в порядке 287
Есть ли жизнь после смерти 298
Я пытаюсь завоевать ее внимание 307
Лошади на пенсии 311
Теория и практика 321
Живодер против ветеринара 328
Совет Тристана 339
Слабые тормоза 348
Схватка с немецким догом 354
Вторая зима в Дарроуби 359
И так тоже было 365
Земляничка: абсцесс 370
Земляничка: операция 378
Злостный неплательщик 385
Злостный неплательщик-2 394
Я и Тристан: попытка развеяться 401
Особенности местной жизни 411
Кровопускание цыганскому пони 421
Хелен привозит лечить своего пса 429
Собачий ревматизм 435
Как мы с Хелен ходили в кино 443
Проверка генерала Рэнсома 453
Протирка стекол дохлой курицей 460
Женюсь? 468
Женюсь! 474
Наш медовый месяц 483

Почитать Развернуть Свернуть

ВЕЧНОЕ ЧУДО


«Нет, авторы учебников ничего об этом не писали», — подумал я, когда очередной порыв ветра швырнул в зияющий дверной проем вихрь снежных хлопьев и они облепили мою голую спину. Я лежал ничком на булыжном полу в навозной жиже, моя рука по плечо уходила в недра тужащейся коровы, а ступни скользили по камням в поисках опоры. Я был обнажен по пояс, и талый снег мешался на моей коже с грязью и засохшей кровью. Фермер держал надо мной коптящую керосиновую лампу, и за пределами этого дрожащего кружка света я ничего не видел.
Нет, в учебниках ни слова не говорилось о том, как на ощупь отыскивать в темноте нужные веревки и инструменты, как обеспечивать асептику с помощью полуведра еле теплой воды. И о камнях, впивающихся в грудь, — о них тоже не упоминалось. И о том, как мало-помалу немеют руки, как отказывает мышца за мышцей и перестают слушаться пальцы, сжатые в тесном пространстве.
И нигде ни слова о нарастающей усталости, о щемящем ощущении безнадежности, о зарождающейся панике.
Я вспомнил картинку в учебнике ветеринарного акушерства. Корова невозмутимо стоит на сияющем белизной полу, а элегантный ветеринар в незапятнанном специальном комбинезоне вводит руку разве что по запястье. Он безмятежно улыбается, фермер и его работники безмятежно улыбаются, даже корова безмятежно улыбается. Ни навоза, ни крови, ни пота — только чистота и улыбки.
Ветеринар на картинке со вкусом позавтракал и теперь заглянул в соседний дом к телящейся корове просто развлечения ради — так сказать, на десерт. Его не подняли с теплой постели в два часа ночи, он не трясся, борясь со сном, двадцать километров по оледенелому проселку, пока наконец лучи фар не уперлись в ворота одинокой фермы. Он не карабкался по крутому снежному склону к заброшенному сараю, где лежала его пациентка.
Я попытался продвинуть руку еще на пару сантиметров. Голова теленка была запрокинута, и я кончиками пальцев с трудом проталкивал тонкую веревочную петлю к его нижней челюсти. Моя рука была зажата между боком теленка и тазовой костью коровы. При каждой схватке руку сдавливало так, что не было сил терпеть. Потом корова расслаблялась, и я проталкивал петлю еще на пару сантиметров. Надолго ли меня хватит? Если в ближайшие минуты я не зацеплю челюсть, теленка мне не извлечь... Я застонал, стиснул зубы и выиграл еще один сантиметр.
В дверь снова ударил ветер, и мне почудилось, что я слышу, как снежные хлопья шипят на моей раскаленной, залитой птом спине. Пот покрывал мой лоб и стекал в глаза при каждом новом усилии.
Во время тяжелого отела всегда наступает момент, когда перестаешь верить, что у тебя что-нибудь получится. И я уже дошел до этой точки.
У меня в мозгу начали складываться убедительные фразы: «Пожалуй, эту корову лучше забить. Тазовое отверстие у нее такое маленькое и узкое, что теленок все равно не пройдет». Или: «Она очень упитанна и, в сущности, мясной породы, так не лучше ли вам вызвать мясника?» А может быть, так: «Положение плода крайне неудачно. Будь тазовое отверстие пошире, повернуть голову теленка не составило бы труда, но в данном случае это совершенно невозможно».
Конечно, я мог бы прибегнуть к эмбриотомии: захватить шею теленка проволокой и отпилить голову. Сколько раз подобные отелы завершались тем, что пол усеивали ноги, голова, кучки внутренностей! Есть немало толстых справочников, посвященных способам расчленения теленка на части в материнской утробе.
Но ни один из них тут не подходил — ведь теленок был жив! Один раз ценой большого напряжения мне удалось коснуться пальцем уголка его рта, и я даже вздрогнул от неожиданности: язык маленького существа затрепетал от моего прикосновения. Телята в таком положении обычно гибнут из-за слишком крутого изгиба шеи и мощного сжатия при потугах. Но в этом теленке еще теплилась искра жизни, и, значит, появиться на свет он должен был целым, а не по кусочкам.
Я направился к ведру с совсем уже остывшей окровавленной водой и молча намылил руки по плечо. Потом снова улегся на поразительно твердый булыжник, упер пальцы ног в ложбинки между камнями, смахнул пот с глаз и в сотый раз засунул внутрь коровы руку, которая казалась мне тонкой, как макаронина. Ладонь прошла по сухим ножкам теленка, шершавым, словно наждачная бумага, добралась до изгиба шеи, до уха, а затем ценой невероятных усилий протиснулась вдоль мордочки к нижней челюсти, которая теперь превратилась в главную цель моей жизни.
Просто не верилось, что вот уже почти два часа я напрягаю все свои уже убывающие силы, чтобы надеть на эту челюсть маленькую петлю. Я испробовал и прочие способы — заворачивал ногу, зацеплял край глазницы тупым крючком и легонько тянул, — но был вынужден вновь вернуться к петле.
С самого начала все складывалось из рук вон плохо. Фермер, мистер Динсдейл, долговязый, унылый, молчаливый человек, казалось, всегда ожидал от судьбы какой-нибудь пакости. Он следил за моими усилиями вместе с таким же долговязым, унылым, молчаливым сыном, и оба мрачнели все больше.
Но хуже всего был дядюшка. Войдя в этот сарай на холме, я с удивлением обнаружил там быстроглазого старичка в шапке пирожком, уютно примостившегося на связке соломы с явным намерением поразвлечься.
— Вот что, молодой человек, — заявил он, набивая трубку. — Я мистеру Динсдейлу брат, а ферма у меня в Листондейле.
Я положил свою сумку и кивнул.
— Здравствуйте. Моя фамилия Хэрриот.
Старичок хитро прищурился.
— У нас ветеринар мистер Брумфилд. Небось слышали? Его всякий знает. Замечательный ветеринар. А уж при отеле лучше никого не найти. Я еще ни разу не видел, чтобы он спасовал.
Я кое-как улыбнулся. В любое другое время я был бы только рад выслушать похвалы по адресу коллеги, — но не теперь, нет, не теперь. По правде говоря, его слова отозвались в моих ушах похоронным звоном.
— Боюсь, я ничего не слышал про мистера Брумфилда, — ответил я, снимая пиджак и с большой неохотой стаскивая рубашку. — Но я тут недавно.
— Не слышали про мистера Брумфилда! — ужаснулся дядюшка. — Ну так это вам чести не делает. В Листондейле им не нахвалятся, можете мне поверить! — Он негодующе умолк, поднес спичку к трубке и оглядел мой торс, уже покрывавшийся гусиной кожей. — Мистер Брумфилд раздевается, что твой боксер. Уж и мускулы у него — загляденье!
На меня вдруг накатила волна томительной слабости, ноги словно налились свинцом, и я почувствовал, что никуда не гожусь. Когда я принялся раскладывать на чистом полотенце свои веревки и инструменты, старичок снова заговорил:
— А вы-то давно практикуете?
— Месяцев семь.
— Семь месяцев! — Дядюшка снисходительно улыбнулся, придавил пальцем табак и выпустил облако вонючего сизого дыма. — Но важнее всего опыт, это я всегда говорю. Мистер Брумфилд пользует мою скотину десять лет, и он в своем деле мастак. К чему она, книжная-то наука? Опыт, опыт, вот в чем суть.
Я подлил в ведро дезинфицирующей жидкости, тщательно намылил руки до плеч и опустился на колени позади коровы.
— Мистер-то Брумфилд допрежь всегда руки особым жиром мажет, — сообщил дядюшка, удовлетворенно посасывая трубку. — Он говорит, что обходиться только мылом с водой никак нельзя: наверняка занесешь заразу.
Я провел предварительное обследование. Это решающий момент для любого ветеринара, когда его призывают к телящейся корове. Еще несколько секунд — и я буду знать, надену ли я пиджак через пятнадцать минут или мне предстоят часы и часы изнурительного труда.
На этот раз все оказалось даже хуже, чем можно было ожидать: голова плода обращена назад, а моя рука сдавлена так, словно я обследую телку, а не корову, телящуюся во второй раз. И все сухо — воды, по-видимому, отошли уже несколько часов назад. Она паслась высоко в холмах, и схватки начались за неделю до срока. Вот почему ее и привели в этот разрушенный сарай. Но как бы то ни было, а в постель я вернусь не скоро.
— Ну и что же вы обнаружили, молодой человек? — раздался пронзительный голос дядюшки. — Голова назад повернута, а? Так, значит, особых хлопот вам не будет. Мистер Брумфилд с ними запросто расправляется: повернет теленка и вытаскивает его задними ногами вперед, я сам видел.
Я уже успел наслушаться подобной ерунды. Несколько месяцев практики научили меня, что все фермеры — большие специалисты, пока дело касается соседней скотины. Если заболеет их собственная корова, они тут же бросаются к телефону и вызывают ветеринара, но о чужой рассуждают как знатоки и сыплют всяческими полезными советами. И особенно меня поразило, что к таким советам прислушиваются с куда большим интересом, чем к указаниям ветеринара. Вот и теперь Динсдейлы внимали разглагольствованиям дядюшки с глубоким почтением, — он явно был признанным оракулом.
— А еще, — продолжал мудрец, — можно собрать парней покрепче, с веревками, да разом и выдернуть его, как там у него голова ни повернута.
Продолжая свои маневры, я прохрипел:
— Боюсь, в таком тесном пространстве повернуть всего теленка невозможно. А если его выдернуть, не выправив положения головы, таз коровы будет обязательно поврежден.
Динсдейлы ухмыльнулись: они явно считали, что я увиливаю, подавленный превосходством дядюшки.
И вот теперь, два часа спустя, я готов был сдаться. Два часа я ерзал и ворочался на грязном булыжнике, а Динсдейлы следили за мной в угрюмом молчании под нескончаемый аккомпанемент дядюшкиных советов и замечаний. Красное лицо дядюшки сияло, маленькие глазки весело блестели — давно уже ему не доводилось так отлично проводить время. Конечно, взбираться на холм было куда как нелегко, но оно того стоило. Его оживление не угасало, он смаковал каждую минуту.
Я замер с зажмуренными глазами и открытым ртом, ощущая коросту грязи на лице. Дядюшка зажал трубку в руке и наклонился ко мне со своего соломенного трона.
— Выдохлись, молодой человек, — сказал он с глубоким удовлетворением. — Вот чтоб мистер Брумфилд спасовал, я еще не видывал. Ну да он человек опытный.
К тому же силач силачом. Уж он-то никогда не устает.
Ярость разлилась по моим жилам, как глоток неразбавленного спирта. Самым правильным, конечно, было бы вскочить, опрокинуть ведро с бурой водой дядюшке на голову, сбежать с холма и уехать — уехать навсегда, подальше от Йоркшира, от дядюшки, от Динсдейлов, от их проклятой коровы.
Вместо этого я стиснул зубы, напряг ноги, нажал из последних сил и, сам себе не веря, почувствовал, как петля скользнула за маленькие острые резцы в рот теленка. Очень осторожно, затаив дыхание, я левой рукой потянул тонкую веревку, и петля под моими пальцами затянулась. Наконец-то мне удалось зацепить эту челюсть!
Теперь я мог что-то предпринять.
— Возьмите конец веревки, мистер Динсдейл, и тяните, только ровно и не сильно. Я отожму теленка назад, и, если вы в это время будете тянуть, голова повернется.
— Ну а как веревка соскользнет? — с надеждой осведомился дядюшка.
Я не стал отвечать, а прижал ладонь к плечу теленка, надавил и почувствовал, как маленькое тельце отодвигается вглубь против волны очередной схватки.
— Тяните, мистер Динсдейл, только ровно, не дергая, — скомандовал я, а про себя добавил: «Господи, только бы не соскользнула, только бы не соскользнула!»
Голова поворачивалась! Вдоль моей руки распрямлялась шея, вот моего локтя коснулось ухо. Я отпустил плечо и ухватил мордочку. Оберегая стенку влагалища от зубов малыша, я вел голову, пока она не легла на передние ноги, как ей и полагалось.
Тут я торопливо ослабил петлю и передвинул ее за уши.
— А теперь, как только она натужится, тяните за голову!
— Да нет, за ноги надо тянуть! — крикнул дядюшка.
— Тяните за голову, черт вас дери! — рявкнул я во всю глотку и с радостью заметил, что дядюшка оскорбленно вернулся на свою солому.
Вот показалась голова, за ней без труда выскользнуло туловище. Теленок лежал на булыжнике неподвижно. Глаза у него остекленели, язык был синий и распухший.
— Сдох, конечно! — проворчал дядюшка, возобновляя атаку.
Я очистил рот теленка от слизи, изо всех сил подул ему в горло и принялся делать искусственное дыхание. После трех-четырех нажатий теленок судорожно вздохнул, и веки его задергались. Скоро он уже начал дышать нормально и пошевелил ногой.
Дядюшка снял шапку и недоверчиво поскреб в затылке.
— Жив, скажите на милость! А я уж думал, что он не выдержит: сколько же это вы времени возились!
Тем не менее пыл его поугас, зажатая в зубах трубка была пуста.
— Вот что теперь требуется малышу, — сказал я, ухватив теленка за передние ноги, и подтащил к морде матери.
Корова лежала на боку, устало положив голову на булыжник, полузакрыв глаза, ничего не замечая вокруг, и тяжело дышала. Но стоило ей почувствовать возле морды тельце теленка, как она преобразилась: глаза ее широко раскрылись, и она принялась шумно его обнюхивать. С каждой секундой ее интерес возрастал: она перекатилась на грудь, тычась мордой в теленка и утробно урча, а затем начала тщательно его вылизывать. В таких случаях сама природа обеспечивает стимулирующий массаж, и под грубыми сосочками материнского языка, растиравшими его шкурку, малыш выгнул спину и минуту спустя встряхнул головой и попытался сесть.
Я улыбнулся до ушей. Мне никогда не надоедало вновь и вновь быть свидетелем этого маленького чуда, и, казалось, оно не может приесться, сколько бы раз его ни наблюдать. Я попытался соскрести с кожи присохшие кровь и грязь, но толку было мало. Туалет придется отложить до возвращения домой. Рубашку я натягивал с таким ощущением, словно меня долго били толстой дубиной. Все тело болело и ныло. Во рту пересохло, губы слиплись.
Возле меня замаячила высокая унылая фигура.
— Может, дать попить? — спросил мистер Динсдейл.
Корка грязи на моем лице пошла трещинами от благодарной улыбки. Перед глазами возникло видение большой чашки горячего чая, щедро сдобренного виски.
— Вы очень любезны, мистер Динсдейл, я с удовольствием выпью чего-нибудь горяченького. Это были нелегкие два часа.
— Да нет, — сказал мистер Динсдейл, не отводя от меня пристального взгляда, — может, дать корове попить?
— Ну да, конечно, разумеется, конечно, — забормотал я. — Обязательно дайте ей попить.
Я собрал свое имущество и, спотыкаясь, выбрался из сарая. Снаружи была темная ночь, и резкий ветер швырнул мне в глаза колючий снег. Спускаясь по темному склону, я в последний раз услышал голос дядюшки, визгливый и торжествующий:
— А мистер Брумфилд против того, чтобы поить после отела. Говорит, что эдак можно желудок застудить.


ЗИГФРИД
И МИССИС ХАРБОТТЛ


Когда я зашел в комнату, мисс Харботтл сидела над пустой кассой и выглядела потерянной. Касса представляла собой новый блестящий черный ящик с надписью «Мелкая наличность», сделанной наверху белыми буквами. Внутри лежала красная книжечка, куда аккуратными колонками заносились цифры прихода и расхода. Только денег в ней не было.
Крепкие плечи мисс Харботтл опустились. Она потрясла красной книжечкой, зажав ее между большим и указательным пальцами, из нее выкатился одинокий шестипенсовик и со звоном упал в кассу. «Он опять лазил сюда», — прошептала она.
В коридоре послышались крадущиеся шаги.
— Мистер Фарнон! — крикнула она. И обращаясь уже ко мне: — Разве не глупо — пытаться проскользнуть мимо этой двери?
Зигфрид, с неохотой перебирая ногами, вошел в комнату. В одной руке он держал желудочный зонд с насосом, в другой — бескровный кастратор, а из кармана его пиджака торчали бутылки с хлористым кальцием.
Он весело улыбнулся, но я видел, что он чувствует себя не в своей тарелке не только потому, что нагрузился не совсем обычным инструментарием, но и оттого, что с точки зрения тактики его положение было безнадежным. Мисс Харботтл поставила свой стол так, что сама сидела спиной к углу, и ему надо было пройти много шагов по ковру, чтобы подойти к ней. Ей из угла был виден каждый сантиметр огромной комнаты, а если дверь была открыта, — то и коридора. Повернув же голову налево, она могла в окно видеть улицу. Ничто не ускользало из ее поля зрения, — она занимала позицию силы.
Зигфрид взглянул на квадратную фигуру, сидящую за столом.
— Доброе утро, мисс Харботтл, я вам нужен?
Из-под очков в золотой оправе блеснули серые глаза.
— Именно что нужны, мистер Фарнон. Объясните мне, почему вы в очередной раз опустошили мой ящик для мелочи?
— О, извините. Мне прошлой ночью срочно нужно было в Бротон, и мне немного не хватало денег. У меня правда не было другого выхода.
— Но, мистер Фарнон, за два месяца, что я работаю здесь, это случалось раз десять, не меньше. Какой смысл в моих попытках вести точный учет движения денег, когда вы продолжаете их воровать и тратить?
— Ну, мне просто кажется, что я привык к этой системе в те дни, когда мы складывали деньги в литровый горшок.
— Никакой системы в этом не было. Это была анархия. Так бизнесом не управляют. Сколько раз я уже вам об этом говорила, и вы каждый раз обещали мне исправиться. Я просто не знаю, что делать.
— Да ничего страшного, мисс Харботтл. Возьмите из банка и положите в вашу кассу. И все станет нормально.
Зигфрид собрал с пола петли желудочного зонда и собирался уходить, но мисс Харботтл многозначительно закашлялась.
— Есть еще пара вопросов. Могу я попросить вас исполнить еще одно ваше обещание: регистрировать ваши вызовы и записывать стоимость оказанных услуг каждый день? Прошла неделя с того дня, когда вы последний раз писали в регистрационной книге. Как же я могу выписывать счета по первым числам каждого месяца? Важнее этого нет ничего, но как я могу выполнять свои обязанности, если вы мне так мешаете?
— Да, да, я извиняюсь, но у меня куча звонков, и я должен идти — правда.
Он уже был на полдороге к двери, но зонд опять упал на пол, и он вновь услышал зловещее покашливание у себя за спиной.
— И еще, мистер Фарнон. Я по-прежнему не могу расшифровать ваш почерк. Все эти медицинские термины достаточно сложны сами по себе, поэтому, прошу вас, перестаньте писать каракулями.
— Очень хорошо, мисс Харботтл.
Зигфрид ускорил шаг по направлению к двери, ведущей в коридор, где он мог бы обрести мир и покой. Он радостно стучал каблуками по кафелю пола, когда его настиг знакомый звук. Мисс Харботтл могла направлять его на значительные расстояния, внося в него повелительную нотку, которой нельзя было не подчиниться.
Я услышал, как Зигфрид кладет на пол зонд и насос и как звякают на полу бутылки с кальцием, — должно быть, они впивались ему в ребра.
Он снова встал перед столом. Мисс Харботтл погрозила ему пальцем.
— Раз уж вы здесь, то я хотела бы упомянуть и еще один вопрос, который беспокоит меня. Посмотрите на книгу регистраций. Видите, здесь на каждой странице приклеены бумажки? На них — а их не один десяток, — написаны вопросы, и я не могу сдвинуться с места, пока вы не ответите на них. Как я вас ни спрошу, у вас вечно нет времени. Не пройдемся ли мы по ним прямо сейчас?
Зигфрид быстро попятился.
— Нет, нет, только не прямо сейчас, у меня срочные вызовы. Мне очень жаль, но придется решить этот вопрос в другой раз. Когда я вернусь, то при первой же возможности встречусь с вами.
Он почувствовал за спиной дверь, последний раз взглянул на сердитую массивную фигуру за столом, отвернулся и сбежал.



К ЧЕМУ ПРИВОДИТ
ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ ОТ УСПЕХОВ


Теперь я мог окинуть взглядом итоги шести месяцев тяжелой практической работы. Я ездил на вызовы к коровам, лошадям, свиньям, собакам и кошкам семь дней в неделю, по утрам и вечерам, днем, а также и в те часы, когда весь остальной мир спал. Я помогал телиться коровам и пороситься свиньям, отчего мои руки болели, и с них сходила кожа. Меня пинали, сбивали с ног, топтали копытами и обильно орошали всевозможным навозом.
Я видел изнутри все болезни животных. И все-таки тихий голос внутри меня цеплялся к моим мыслям, он говорил, что я не знаю ничего, совершенно ничего.
Это было странное чувство, поскольку шесть месяцев практики опирались на пять лет теории, тяжелого, болезненного усвоения тысяч фактов и тщательного складирования отрывков знания, которое я хранил, как белка свои орехи. Начав изучение с растений и низших форм жизни, я копил знания и во время вскрытий в анатомичке, и во время занятий по физиологии, все время шел по обширным безлюдным просторам медицинской теории. Затем была наука патология, которая разорвала завесу невежества и в первый раз позволила взглянуть на свои глубинные секреты. А еще наука паразитология, рассказывающая об обширном мире других тварей — о червях, блохах и чесоточных клещах. И, наконец, медицина и хирургия, венчавшие мои познания тем, что научили меня пользоваться ими в повседневной борьбе с болезнями животных.
А помимо этого, было еще много всего — типа физики, химии, гигиены. Похоже, никто ни о чем не забыл. Почему же я чувствую себя так, будто ничего не знаю? Почему я иногда кажусь себе астрономом, который в телескоп глядит на неизвестную галактику? Меня угнетало ощущение того, что я наугад пытаюсь найти что-то на краю безграничного пространства. Это было тем более забавно, что, как мне казалось, все вокруг знают о больных животных всё. Парень, который держал коровий хвост, соседний фермер, мужчины в пабе, приходящие садовники — все они свободно и убежденно давали свои советы.
Я попытался осмыслить свою жизнь. А было ли когда-нибудь время, когда я сам чувствовал подобную безграничную веру в свои знания? И тогда я вспомнил.
Это было еще в Шотландии, мне было семнадцать, и я входил в арку Ветеринарного колледжа на Монроуз-стрит. Я уже три дня был студентом, но только тогда я ощутил трепетное чувство настоящего дела. Копание в ботанике и зоологии мне нравилось, но в тот день я почувствовал, что занимаюсь настоящим делом: у меня была первая лекция по животноводству.
Темой лекции была лошадь. Профессор Грант повесил на доску изображение лошади в натуральную величину и стал показывать нам ее стати от кончика носа до кончика хвоста, перечисляя поочередно холку, колено, скакательный сустав, затылок и все остальные многочисленные лошадиные названия. Профессор был мудр; чтобы сделать лекцию интересной, он то и дело подбрасывал практические моменты типа: «А здесь у рабочей лошади мы найдем трензель», — или: «А вот это — путовый сустав, он может опухать». Он говорил о наливах суставов и окостенении хрящей, о малых берцовых костях и бурситах, то есть обо всем том, до чего студенты будут доходить в течение следующих четырех лет, но зато так лекция становилась ближе к жизни.
Слова его все еще крутились у меня в голове, когда я поднимался по улице в гору. Именно за этим я и пришел в колледж. Я словно бы прошел обряд посвящения в члены клуба для избранных. Я получил первый практический урок в науке о лошадях, а на мне был новехонький редингот со всеми дополнительными ремешками и пряжками, он стукал меня по ногам, когда я сворачивал на заполненную людьми Ньютон-роуд.
Я не поверил своей удаче, когда увидел лошадь. Она стояла у здания библиотеки на Квинз-Кросс и казалась выходцем из другого века. Она понурила голову, стоя между оглоблями угольной телеги, которая казалась маленьким островком в водовороте машин и автобусов. Пешеходы спешили мимо, не обращая на нее внимания, но у меня появилось ощущение, что фортуна мне улыбнулась.
Это была лошадь. Не картинка, а настоящая, живая лошадь. В моей памяти стали всплывать отдельные слова, услышанные на лекции: бабка, большая берцовая кость, стрелка копыта. Я также вспоминал названия отметин — звездочка, проточина, белизна, лысина, белый носочек на задней ноге. Я стоял на тротуаре и критическим взглядом рассматривал лошадь.
Полагаю, что любому проходившему мимо должно было быть очевидно, что делом занимается настоящий специалист. Не просто придирчивый прохожий, а человек, который знает и понимает все. Я был словно закутан в ощущаемый кожей невидимый плащ лошадиности.
Я сделал несколько шагов вокруг, запустив руки глубоко в карманы редингота, ища глазами возможные огрехи коваля и шорника, а также признаки артрита скакательных суставов. Мой осмотр был так тщателен, что я, пытаясь отойти подальше от лошади, рискованно вышел на проезжую часть улицы с интенсивным движением.
Я свысока смотрел на спешащих мимо людей. Всем было на все наплевать, даже на лошадь. Она была крупной — не менее семнадцати ладоней в холке. Лошадь безучастно глядела по сторонам, переминаясь от скуки с ноги на ногу. Мне ужасно не хотелось уходить, но мой осмотр был закончен, и пора было идти. Однако я чувствовал, что перед уходом мне следует сделать какой-то жест, установить какой-то контакт с лошадью, который показал бы ей, что я понимаю ее трудности и что мы принадлежим к одному братству. Я быстро подошел и потрепал ее по шее.
Ее бросок не уступал по скорости змеиному, она дернула головой и цапнула меня за плечо своими крепкими зубами. Она прижала уши, закатила свирепые глаза и потянула меня вверх, едва не сбив с ног. Я висел беспомощно, как марионетка, извивался и пинался, но ее зубы прочно вцепились в материал моего редингота.
Теперь-то в интересе прохожих можно было не сомневаться. Забавный вид человека, попавшего в рот лошади и висящего над мостовой, заставил их тут же остановиться, и скоро вокруг меня стала собираться толпа людей, заглядывавших друг другу через плечо, причем сзади на них напирали те, кто хотел узнать, что случилось.
Старая дама в ужасе закричала: «Бедняжка! Да помогите же ему кто-нибудь!» Те, кто похрабрее, попытались вытащить меня, но лошадь зловеще заворчала и вцепилась в меня еще сильнее. С разных сторон доносились советы один другого лучше. К своему глубокому стыду, я увидел в первом ряду двух привлекательных девушек, хихикавших над моей беспомощностью.
Уязвленный абсурдностью ситуации, я начал дико дергаться из стороны в сторону, воротник рубашки затянулся вокруг шеи, по рединготу потоками текла лошадиная слюна. Я чувствовал, что начинаю задыхаться, и уже оставил всякую надежду, когда сквозь толпу прорвался мужчина.
Он был очень невысок. На его лице, испачканном угольной пылью, горели глаза, а в руках он держал два пустых мешка.
«Что, черт возьми, здесь происходит?» — заорал он. В воздухе повис десяток-другой ответов.
«Чего ты пристал к моей лошади?» — заревел он мне в лицо. Я не ответил, поскольку глаза у меня вылезали из орбит, что не создавало настроения для беседы.
Тогда угольщик обратил свою ярость на лошадь. «Отпусти его, дурында! Ну же, отпусти, брось его!»
Не получив ответа и на этот раз, он злобно кольнул животное в брюхо большим пальцем. Лошадь сразу поняла намек и освободила меня. Так послушный пес бросает косточку по приказу хозяина. Я упал на колени и некоторое время повалялся в канаве, пока ко мне не вернулось дыхание. Я будто издалека слышал, как коротышка ругается на меня.
Через некоторое время я встал. Угольщик все еще орал на меня, а толпа послушно внимала его словам. «Ты что, решил, что это — игрушка? Держись подальше от моей лошади, а то я вызову полицию!»
Я посмотрел на свой новый редингот. Плечо представляло собой пережеванную массу. Мне показалось, что лучше сбежать, и я стал продираться сквозь толпу. В ней встречались обеспокоенные лица, но на большинстве играли улыбки. Оказавшись на воле, я быстро пошел прочь, но не успел еще повернуть за угол, как до меня долетел последний крик угольщика:
«И не лезь в дела, в которых ничего не понимаешь!»



НА БАЛУ И В СВИНАРНИКЕ


Я лениво перебирал утреннюю почту. Обычная стопка счетов, оповещений, красочные описания новых лекарств — они давно уже утратили прелесть новизны, и я даже не просматривал их. Но почти в самом низу стопки я обнаружил нечто необычное: элегантный конверт из толстой тисненой бумаги, адресованный мне лично. Я вскрыл его, извлек карточку с золотой каймой и торопливо прочел ее. Пряча карточку во внутренний карман, я почувствовал, что краснею.
Зигфрид кончил подсчитывать утренние визиты и поглядел на меня.
— Почему у вас такой виноватый вид, Джеймс? Ваши прошлые грехи нашли вас? Что это? Письмо от негодующей мамаши?
— Ну ладно, — пристыженно сказал я и протянул ему карточку. — Смейтесь сколько хотите. Все равно же вы узнаете.
Сохраняя полную невозмутимость, Зигфрид прочел вслух: «Трики будет очень рад видеть у себя дядю Хэрриота в пятницу 5 февраля. Напитки и танцы». Он поднял глаза и сказал без тени иронии:
— Как мило, правда? Согласитесь, это, бесспорно, один из самых любезных китайских мопсов в Англии. Ему недостаточно одарять вас селедками, помидорами и табаком, он приглашает вас на званый вечер!
Я выхватил у него карточку и спрятал ее подальше.
— Ну хорошо, хорошо. Но как мне поступить?
— Как поступить? Немедленно садитесь и строчите благодарность за приглашение: «Ах, я, конечно, не премину быть у вас пятого февраля». Званые вечера миссис Памфри пользуются большой славой. Горы редких деликатесов, реки шампанского. Ни в коем случае не упускайте такой возможности.
— И там будет много народу? — спросил я, шаркая ногами по полу.
Зигфрид хлопнул себя ладонью по лбу.
— Конечно, там будет много народу! А как вы думаете? Или вы полагали, что проведете вечер в обществе одного Трики? Выпьете с ним пару пива и станцуете медленный фокстрот? Нет, там соберутся сливки графства при всех регалиях, но, держу пари, самым почетным гостем будет дядя Хэрриот. А почему? А потому, что остальных-то пригласила миссис Памфри, но вас пригласил лично сам Трики.
— Ну хватит, — простонал я. — Я же никого там не знаю и буду весь вечер торчать в одиночестве. У меня нет приличного выходного костюма. Лучше я не поеду.
Зигфрид встал и отечески положил руку мне на плечо.
— Дорогой мой, не трепыхайтесь. Напишите, что принимаете приглашение, а потом отправляйтесь в Бротон и возьмите напрокат вечерний костюм. И торчать в одиночестве вам долго не придется: светские девицы будут драться за удовольствие потанцевать с вами. — Он еще раз похлопал меня по плечу и направился к двери, но потом озабоченно обернулся. — И ради всего святого, не пишите миссис Памфри. Адресуйте письмо прямо Трики, не то вы все погубите.

Когда вечером 5 февраля я позвонил в дверь миссис Памфри, меня раздирали противоположные чувства. Вслед за горничной я прошел в холл и в дверях залы увидел миссис Памфри, которая здоровалась с входящими гостями. В зале с бокалами и рюмками в руках стояли элегантно одетые дамы и джентльмены. Оттуда доносился приглушенный гул светских разговоров, на меня пахнуло атмосферой утонченности и богатства. Я поправил взятый напрокат галстук, глубоко вздохнул и стал ждать своей очереди.
Миссис Памфри вежливо улыбалась, пожимая руки супружеской паре, но, увидев позади них меня, она вся просияла.
— Ах, мистер Хэрриот, как мило, что вы приехали! Трики был в таком восторге, получив ваше письмо... Мы сейчас же пойдем с вами к нему! — И она повела меня через холл, объясняя шепотом: — Он в малой гостиной. Между нами говоря, званые вечера ему прискучили, но он очень рассердится, если я не приведу вас к нему хотя бы на минутку.
Трики лежал, свернувшись в кресле у горящего камина. При виде меня он вспрыгнул на спинку кресла, радостно тявкая, и его широкий смеющийся рот растянулся до ушей. Уклоняясь от его попыток облизать мне лицо, я заметил на ковре две фарфоровые миски. В одной лежали рубленые цыплята — не меньше фунта, а другая была полна накрошенных бисквитов.
— Миссис Памфри! — грозно воскл

Рецензии Развернуть Свернуть

Уроки доброты

24.05.2007

Автор: Дюк Митягов
Источник: Ваш досуг, № 21


Произведения Джеймса Хэрриота хорошо известны старшему поколению россиян. Знаменитый английский писатель был одним из немногих, кому удалось в советские времена преодолеть железный занавес и стать достоянием самой широкой аудитории наших читателей – и все это благодаря бесконечной мудрости и гуманизму. Чудесные добрые рассказы сельского ветеринара из Йоркшира о его пациентах и их хозяевах трогают до глубины души и дарят исключительно положительные эмоции. Каждый случай из практики Хэрриота становится притчей, суть которой немудрена, но очень точна: поняв «братьев меньших», человеку уже не так сложно найти общий язык с себе подобными. Свежее переиздание Джеймса Хэрриота доставит удовольствие как тем, кто уже знаком с его произведениями, так и читателям нового поколения.

Хэрриот Дж. О всех созданиях — больших и малых

00.00.2007

Автор: И. Казюлькина
Источник: BiblioГид


Источник: http://www.bibliogid.ru/news/ann/god2007/ Имя Джеймса Хэрриота всякий раз произносится нами с неизменным восторгом. Особенно, если есть повод. А повод есть: издательство «Захаров» впервые напечатало на русском языке полный перевод книги «О всех созданиях — больших и малых». Её сокращённый вариант выходил у нас неоднократно. Но вот, наконец, нашёлся человек (издатель Ирина Евгеньевна Богат), решивший представить сборник российским читателям в его первоначальном виде. Издатель не ошибся. «Полный» Хэрриот прекрасен. Новые главы и разросшиеся старые не только увеличили книгу вдвое, но даже как будто изменили её. К рассказам сельского ветеринара о четвероногих пациентах, о связанных с ними сложных случаях и забавных эпизодах, добавились воспоминания об Англии 1930-х годов, о патриархальном Йоркшире, где юный выпускник ветеринарного колледжа начинал свою практику, о людях, его окружавших. Книга словно бы стала шире, глубже, многогранней, а обаяние её автора — человека и писателя — открылось нам во всей полноте. Ведь именно глазами юного Джеймса мы смотрим на громады йоркширских холмов, носящих древние варварские имена: Холстен-Пайк, Алстанг, Бернсайд. Его лёгкими мы вдыхаем аромат вересковых пустошей. Вместе с ним в холод и зной, днём и ночью ездим на стареньком раздолбанном автомобиле по вызовам, а потом замерзаем на бетонном полу, принимая телёнка у какой-нибудь еле живой коровы. И смеёмся мы с Джеймсом, и грустим, и удивляемся, и опять смеёмся. Определённо, таких собеседников, как Джеймс Хэрриот, сам Бог изредка посылает человеку, чтобы лишний раз напомнить о богатстве и разнообразии жизни, о счастье тяжёлого ежедневного труда, о грехе уныния и о бесконечной радости земного существования.

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: