Распутин. Почему? Воспоминания дочери

Год издания: 2015,2005,2001,2000

Кол-во страниц: 384

Переплёт: твердый

ISBN: 978-5-8159-1240-3,5-8159-0458-9,5-8159-0180-6,5-8159-0083-9,5-8159-0063-X

Серия : Биографии и мемуары

Жанр: Воспоминания

Доступна в продаже
Рекомендованная цена: 400Р

Целых 14 лет, с 1946-го по 1960 год дочь Григория Распутина Матрена, бежав из России, писала эту книгу, так и не решившись опубликовать ее.

«Весь мир отца, его поведение, манера говорить, сам ход его мыслей мало вязались с традиционными представлениями о старцах — благостных, спокойных... Он был новый тип, рожденный нашим временем. Новый — это очень важное объяснение. Однако оно нуждается в дополнении, которое никто до сих пор так и не сумел или не осмелился сделать. Мой отец действительно был старцем, но только старцем, которому не был чужд мир, старцем, помыслами живущим на земле. Он был мирской со всех точек зрения. Распутин знал секрет — как спастись в этой жизни».

Содержание Развернуть Свернуть

CОДЕРЖАНИЕ



От издателя 5

Матрена Распутина
Распутин. Почему? 10
Предисловие автора 11
Глава 1. Падучая звезда 15
Глава 2. Ночь души и женитьба 35
Глава 3. Странник 45
Глава 4. Опять дома 56
Глава 5. Новый Содом 68
Глава 6. Новоявленный 74
Глава 7. Николай Второй 90
Глава 8. Царица Александра Федоровна 97
Глава 9. Николай, Александра и вера 104
Глава 10. Божий человек Григорий Ефимович 111
Глава 11. Рождение наследника и интриги старого двора 118
Глава 12. Чудо 124
Глава 13. Домашние хлопоты 132
Глава 14. У Сазоновых 141
Глава 15. Вырубова 148
Глава 16. Гороховая, 64 159
Глава 17. Феликс, князь Содома 169
Глава 18. Распутин и плоть 181
Глава 19. Ужин во дворце 199
Глава 20. Черная полоса 207
Глава 21. Отставленный и призванный 218
Глава 22. Распутин — политик без политики 226
Глава 23. Замысел убийства Распутина 235
Глава 24. Удар ножом 241
Глава 25. Это — ночь 251
Глава 26. Напасти 263
Глава 27. Поиски виноватого 274
Глава 28. Смерть рядом 282
Глава 29. Убийство 295
Глава 30. После Распутина 302
Записи Матрены Распутиной на отдельных листах 311

Анжелика Сафьянова
Сказка наших дней о старце Григории 335
Григорий Распутин
Житие опытного странника 342
Григорий Распутин
Мои мысли и размышления 359

Почитать Развернуть Свернуть

Я — дочь Григория Ефимовича Распутина.
Крещена Матреной, домашние звали меня Марией.
Отец — Марочкой. Сейчас мне 48 лет.
Почти столько же, сколько было отцу,
когда его увел из дома страшный человек — Феликс Юсупов.
Я помню все и никогда не пыталась забыть ничего
из происходившего со мной или моей семьей
(как бы ни рассчитывали на это недруги).
Я не цепляюсь за воспоминания, как это делают те,
кто склонен смаковать свои несчастья.
Я просто живу ими.
Я очень люблю своего отца.
Так же сильно, как другие его ненавидят.
Мне не под силу заставить других любить его.
Я к этому и не стремлюсь, как не стремился отец.
Как и он, хочу только понимания.
Но, боюсь, — и это чрезмерно, когда речь идет о Распутине.




Предисловие автора

Однажды я уже принималась писать об отце, полагая, совершенно искренне, в этом свой долг перед его памятью и даже своей совестью.
К сожалению, я тогда не вполне еще отстранилась от происшедшего с моей семьей, чтобы противостоять желаниям советчиков, вдруг объявившихся рядом со мной. Записки, давно уже вышедшие под моим именем, меньше всего похожи на те, которые хотелось бы написать. Тогда был взят чужой тон. И сейчас мне если и не стыдно, то грустно от этого.
И все равно я ни за что не хотела приниматься за обреченный труд — новые записки.
Но кто скажет заранее, как сложится, наверное ошибется.

Отец говорил (и это часто откликалось в моей жизни): «Нет никакой напрасности».
Четырнадцать лет назад ко мне в дом пришла (по рекомендации) одна русская дама. Правда, в отношении ее надо было бы сказать — одна бывшая советская дама. Тогда часто можно было встретить русских-советских, из перемещенных лиц. В сущности, беженцев, как и я. Она пришла посмотреть на дочь Распутина. И не скрывала своего любопытства, которое другой на моем месте принял бы за неприличность.
Я никогда не делала тайны из обстоятельств своей частной жизни. Все знают, к примеру, — чтобы прокормиться после смерти мужа, я была какое-то время танцовщицей. Словом, меня смутить трудно.
Пришедшая не была мне неприятна, и я охотно отвечала на вопросы. Боже мой, какая же у нее в голове была каша!
Так бы и остался этот вечер обычным в своем роде, если бы под конец его гостья не протянула мне тонюсенькую книжицу без обложки, по виду — зачитанную.
Я приняла подарок, не ожидая подвоха. И что же я увидела — «Сказка наших дней о старце Григории и русской истории», начальными строками которой были: «Мы расскажем эту сказку и про Гришку, и про Сашку».
От негодования я чуть не задохнулась. У меня в доме — и такое! Я было собралась указать на дверь, но гостья опередила меня словами, перевернувшими все:
— Вы хотите, чтобы от вашего отца осталось только это? — Дама выразительно посмотрела на книжицу.
Я тут же, разумеется, расплакалась, понимая, как она права, что судит обо мне так, и понимая свое бессилие что-либо изменить.
Так мне казалось в ту минуту.
Кое-как проводив гостью, я отправилась спать. В голове крутилась одна фраза: «Не хочу!». Так бывает, когда в полузабытьи пытаешься ухватиться за обрывок какого-то смысла, ускользавшего раньше. Что — «не хочу»? Чтобы от жизни отца остался пасквиль, или не хочу сделать так, чтобы остался не только он?
Не в силах заснуть, я встала. Я поняла, чего хотела.
Для начала дочитала до конца принесенную мне с таким явным умыслом книжицу.
Приведу только один, не самый гнусный отрывок.

Между тем почтенный Гриша
Забирался выше, выше,
Был он малый крепких правил,
Уважать себя заставил,
От девиц не знал отбою
И доволен был собою.

С Гришкой спорят иерархи,
Рассуждают о монархе,
И вещает Джиоконда
Из столичного бомонда:
«Vous savez, простой мужик,
А такой приятный лик».

Так его открыла Анна,
Дама фрейлинского сана,
А открыв, к царице скок —
«Объявляется пророк:
В нем одном такая сила,
Что на многих нас хватила,
Эта поступь, этот взгляд,
С ним не страшен целый ад».

Словом, лезет Гриша выше,
Красны дни пришли для Гриши:
И в столицу Петроград
Прибыл он, как на парад.

Едет он в почете, в славе,
Приближается к заставе,
Бьет поклон, и наконец
Попадает во дворец.

По палатам Гриша ходит,
Всех собой в восторг приводит,
Гриша старец хоть куда —
И взошла его звезда.

Изрекает он словечки,
Дамы ходят как овечки,
А потом, наедине,
Изнывают, как в огне...

Велика у Гриши сила,
До того вещает мило,
Что кругом бросает в жар:
«Вот так старец — а не стар».

А достойная Алиса,
Без любого компромисса,
С ним сидит и день, и ночь,
День да ночь и сутки прочь.

Завелась деньга у Гриши,
Дом в селе с узорной крышей,
Перевез детей и женку,
Пьет в салоне ром и жженку;

У самой графини И...
У него всегда свои.
Свет потушит, порадеет,
Тихой лаской обогреет,
А когда Григорий зол,
Изорвет в клочки подол.

И так далее.
Почему эта поделка так расстроила (впрочем, не то слово) меня? Ведь за довольно длинную к тому времени жизнь я прочитала и выслушала немало. Но «сказка» была сделана под народный говор, она хотела уязвить моего отца голосом его слоя, голосом тех, ради кого отец в конце концов и предпринимал все доступные ему усилия.
Это было гадко так же, как описанное Пуришкевичем ликование народа при известии об убийстве отца. Да что они, люди, о нем знали?! То, что им сказал Пуришкевич. А не он, так другой...
В общем, я села писать.
О том, что знают все, и о том, чего не знает никто. О том, почему все сложилось так, а не иначе.
Вполне осознавая, что упрекнуть меня в пристрастном отношении к отцу всякому будет приятно, я взяла за правило опираться (там, где это возможно) на известных людей, чьи записки, касающиеся моего отца и сопутствующих его жизни обстоятельств, читаны уже многими, но не поняты правильно почти никем.

6 июля 1960 года.


Глава 1
ПАДУЧАЯ ЗВЕЗДА


Мальчик — Ветеринар-чудотворец —
— Смерть в пруду — Где Бог? — Чужой в своей семье — Половой вопрос по-деревенски —
— Любовный морок — Вдовий грех


Мальчик

В Покровском, большой деревне в Западной Сибири, была одна церковь — Покрова Богоматери. Богомольные крестьяне, ставившие ее давным-давно, еще до всякого поселения, надеялись призвать таким образом ее защиту. И Богородица не отвернулась от них.
Небо над деревней ночью 23 января 1871 года осветила падучая звезда — предвестница великого события.
В ту же минуту жена Ефима Алексеевича Распутина — Анна Егоровна — родила второго сына. Его крестили Григорием.
Двор Распутиных ко времени рождения Григория можно было отнести к богатым. Дом на восемь комнат, хозяйство. Как и все в Покровском, Распутины делали обычную крестьянскую работу, занимались извозом и рыболовством.
«Бог помогал»... Так часто говорила бабушка. В этой фразе не было ничего нарочитого. Произносилась она просто, между делом.
Я множество раз перечитывала «Житие опытного странника», написанное отцом, и всякий раз, доходя до фразы «Очень трудно было все это пережить, а делать нужно было, но все-таки Господь помогал...», останавливалась. Однажды поняла: если другим Он помогал, то отца — вел.
Кстати скажу, что «публика» не смогла простить моему отцу, — кроме всего прочего, разумеется, — написания им «Жития опытного странника» и «Мыслей и размышлений». Тут же заговорили о ловкой подделке, даже о краже рукописи. Предполагая, что многие не сочтут возможным положиться на мое слово, прибегу к ссылке на Владимира Иосифовича Гурко, в своих записках отметившего по этому поводу: «В период молитвенного углубления были им написаны и его духовные размышления, составленные, вопреки распространенному мнению о подделке, им самим, как это установила, по словам А.Ф.Романова, специальная экспертиза».
Отцу было отказано в самой возможности написания им чего-либо возвышенно-духовного, того, что выказывало ум глубокий и оригинальный, только лишь потому, что отец — мужик, из среды чуждой, во многом непонятной. То, что писал отец, было так непохоже на косноязычие прирученных юродивых. Но, как часто повторял отец, «дух Божий витает, где хочет». Эти слова из Писания знали, безусловно, все. Но поверить в них...
Об отце почти никто ничего достоверно не знал. Многие думали, что он из бедной семьи. И этим объясняли его стремление к богатой жизни, странничеству, смешивая его с попрошайничеством. О представлениях отца по этому поводу я еще скажу. Тут же замечу, что мой дед был старостой, а нищего и нерадивого хозяина главным в деревне не поставят.
По моему малолетству, когда отец говорил: «У Бога дорог много», а он часто это повторял, представлялись причудливо переплетавшиеся тропинки. Куда захочешь, туда и пойдешь. Со временем и я поняла — «Дух Божий витает, где хочет».

Что я знаю о детстве отца? Как и многие, — гораздо меньше, чем хотелось бы.
Знаю, что родился он семифунтовым (этим почему-то очень гордилась, представьте, свекровь, а не его мать), но крепким здоровьем не отличался.
Метался в люльке, не желая мириться с пеленками. К шести месяцам уже мог подтянуться и встать, а в восемь начал ходить по избе.
Долго не мог заговорить, а когда все-таки стал разговаривать, то произносил слова нечетко. Хотя косно¬язычным не был.
Чувствую, что те, кто готовится читать «Четьи-Минеи», думают, что я таким образом готовлю разговор как бы о Моисее (косноязычном пророке). Ничего такого не ждите. Я пишу о человеке. Жития святого Распутина — не было. Распутин был по преимуществу человеком.
Отец никогда не стеснялся себя самого и написал в своем «Житии» то, чего не написали бы о себе другие: «Вся жизнь моя была болезни. Медицина мне не помогала, со мной ночами бывало, как с маленьким: мочился в постели».

Еще о том, что отец не играл в кого-то и не придумывал себя. Симанович оставил свидетельство, относящееся к петербургской жизни отца: «Распутин не старался перенять манеры и привычки благовоспитанного петербургского общества. Он вел себя в аристократических салонах с невозможным хамством». «С невозможным хамством» — здесь значит «по-мужицки», то есть так, как «невозможно», «нельзя», с точки зрения аристократа, вести себя.

Почти с младенчества его взгляд (глаза были ярко-синими, глубоко посаженными) отличался от мутного, несфокусированного взгляда обычного ребенка. Как сказали бы сейчас — глаза делали лицо.

Читая у бесчисленных мемуаристов описания внешности отца, я всякий раз отмечала, что почти никто из них не мог верно передать их цвет. Чаще всего называли серый, голубой. Иногда серо-стальной. Надо сказать, что в Покровском вся порода такая была — светлоглазые, даже и брюнеты.

Был костляв и нескладен.
Однажды, еще не оправившись от болезни, отец уверял бабушку, что у его постели сидела красивая городская женщина и успокаивала, пока жар не прошел. Никто ему не поверил. И не обратил внимание на то, что ребенок выздоровел внезапно.
Я бы поверила. Но это потому, что знаю о нем все, что знаю. Я просила бабушку рассказывать мне эту историю, когда мы оставались в Покровском без отца. Мне казалось, что так я могу призвать ту женщину на помощь к нему. Не женщину — Богородицу.

У отца не было в детстве друзей. (Как и позже.) Нуждался ли он в них? Вряд ли. Слишком хорошо все видел. Буквально. Рассказывали, что с детства, если пропадала какая-то вещь, он видел, кто ее украл. Говорили, что он и мысли читает.

Ветеринар-чудотворец

От деда я знаю о необыкновенной способности отца обращаться с домашними животными. Стоя рядом с норовистым конем, он мог, положив ему на шею ладонь, тихо произнести несколько слов, и животное тут же успокаивалось. А когда он смотрел, как доят, корова становилась совершенно смирной.
Как-то за обедом дед сказал, что захромала лошадь, возможно, растянула сухожилие под коленом. Услыхав это, отец молча встал из-за стола и отправился на конюшню. Дед пошел следом и увидел, как сын несколько секунд постоял возле лошади в сосредоточении, потом подошел к задней ноге и положил ладонь прямо на подколенное сухожилие, хотя прежде никогда даже не слышал этого слова. Он стоял, слегка откинув назад голову, потом, словно решив, что исцеление совершилось, отступил на шаг, погладил лошадь и сказал: «Теперь тебе лучше».
После того случая отец стал вроде ветеринара-чудо¬творца и лечил всех животных в хозяйстве. Вскоре его «практика» распространилась на всех животных Покровского. Потом он начал лечить и людей. «Бог помогал».
В Петербурге отец привлечет к себе внимание великого князя Николая Николаевича как раз тем, что вылечит его любимую собаку, казалось, безнадежно больную.

В «Житии» есть такая фраза: «Все меня интересовало. И хорошее, и худое, а спросить не у кого было, что это значит? Много путешествовал и вешал, то есть проверял все в жизни». Из рассказов бабушки и деда я поняла, что таким он был с ранних лет — «опытным странником». «В природе находил утешение и нередко помышлял о Самом Спасителе».
Он мог уставиться на небо, скорее, в небо. (Мне он говорил: «Вера — это небо на земле, тут и спасайся».) Или на долгие часы погрузиться в созерцание обыкновенной травинки, да так увлеченно, что мать иногда пугалась, в своем ли он уме.
Но самыми странными и не понятными для окружающих были его способности предсказателя и ясновидящего.
Он мог сидеть возле печки и вдруг заявить: «Идет незнакомый человек». И действительно, незнакомец стучал в дверь в поисках работы или куска хлеба. Гостя сажали за стол рядом с собой. Отец мне рассказывал, что почти каждый ужин они делили с чужими.
Обладал он и даром, без которого был бы гораздо счастливее, — способностью предсказывать смерть. Его никто не тянул за язык, а он не лез в душу, но иногда слова сами вылетали. Помню, что дедушка истово крестился, когда рассказывал о том, какой плач стоял тогда в деревне.

В присутствии отца было зряшным делом врать.
Как-то торговец лошадьми, пытаясь взвинтить цену, нахваливал свой товар. Отец отвел деда в сторонку и предупредил:
— Он врет.
Дед, разумеется, отмахнулся. Через некоторое время лошадь ни с того ни с сего, как казалось деду, околела.

Смерть в пруду

В те годы единственным товарищем моего отца был старший брат Миша. Отец, большую часть времени проводивший в одиночестве, иногда, под настроение, любил погулять с братом в лесу или порыбачить, искупаться в реке Туре неподалеку от Покровского.
В тот день мальчики отправились на свое любимое место на реке. Оттуда почему-то перебрались на пруд. Миша нырнул первым. Как там что — не знаю, но он стал тонуть. Миша уже исчез из виду, когда отец подбежал к воде. Протянул руку, пытаясь нащупать брата под водой. Миша схватился за его руку и попытался выбраться, но лишь утащил за собой под воду и отца. Мальчики цеплялись друг за друга, пытаясь встать на ноги. К счастью, их увидел проходящий мимо крестьянин, бросился к пруду, дотянулся до них и схватил одного из мальчиков за руку. Они так вцепились друг в друга, что стали одним клубком. Только потому их и вытянули.
К вечеру оба слегли с воспалением в груди. До ближайшего доктора, в Тюмени, — примерно 120 верст. Помощи можно было ждать только от местной повитухи. А толк от такой помощи известно какой. Добрая женщина сделала все, что могла, но ее скудных познаний не хватило, чтобы помочь Мише.
Отец, чей организм, к удивлению, оказался крепче, чем у брата, выкарабкался.
Но исцелился он только физически. Тоска поселилась в его душе.
Отец очень любил брата, Мише было в ту пору всего 10 лет. Отцу — 8. Обычно детям удается преодолеть тяжелое уныние, вызванное подобным горем, довольно быстро. Но отец никак не отходил. И мне кажется, что смерть Миши — не единственная причина тоски, «черной немочи», как говорили в то время.
Когда отца затягивала черная стоячая вода пруда и гнилая жижа, поднимавшаяся со дна, заливала нос, рот и уши, проникая, казалось, в самый мозг, он детским еще сознанием прозрел свой конец. Черная обжигающая невская вода, веревки, обвившие его — и никакой надежды на спасение. Ужасная репетиция. Со страшным знанием о своей смерти он и жил.

Он называл Петербург смердящей бездной (яма, куда затянуло их с братом в пруду?). Говорил, что там «воздух пахнет гнилью» (как жижа со дна пруда, где он едва не утонул?).
Французский посланник Морис Палеолог, как почти весь великосветский Петербург, не любил отца. Но передавал приметы событий часто верно. Он вел дневник, сейчас доступный всякому любопытствующему.
«Среда, 26 апреля 1916 г. Обедню служил отец Васильев в раззолоченной нижней церкви Федоровского собора. Царица присутствовала с тремя старшими дочерьми; Григорий стоял позади нее вместе с Вырубовой и Турович. Когда Александра Федоровна подошла к причастию, она взглядом подозвала «старца», который приблизился и причастился непосредственно после нее. Затем перед алтарем они обменялись братским поцелуем. Распутин поцеловал императрицу в лоб, а она его в руку.
Перед тем «старец» подолгу молился в Казанском соборе, где он исповедался в среду вечером у отца Николая. Его преданные друзья, г-жа Г. и г-жа Т., не оставлявшие его ни на минуту, были поражены его грустным настроением. Он несколько раз говорил им о своей близкой смерти. Так, он сказал г-же Т.: «Знаешь ли, что я вскоре умру в ужаснейших страданиях. Но что же делать? Бог предназначил мне высокий подвиг погибнуть для спасения моих дорогих государей и святой Руси. Хотя грехи мои и ужасны, но все же я маленький Христос...» В другой раз, проезжая с теми же своими поклонницами мимо Петропавловской крепости, он так пророчествовал: «Я вижу много замученных; не отдельных людей, а толпы; я вижу тучи трупов, среди них несколько великих князей и сотни графов. Нева будет красна от крови».
Поразительно, спасти Россию, как брата... «Маленький Христос» («Дух Божий витает, где хочет») отдал себя на заклание. И этой жертвы оказалось мало. Нева стала красна от крови. Уверена — в Казанском соборе он молился о том, чтобы чаша миновала его и Россию, хотя знал, что неизбежное — рядом.

Он то погружался в мрачное молчание, то становился чересчур резвым. Его непредсказуемость изводила бабушку.
В семье Ефима Распутина родилось пятеро детей. В живых остался только Григорий. Еще и так ему самой судьбой давался знак — на нем лежит какой-то долг. Не случайно же именно ему суждено было остаться жить. Отец часто говорил:
— Никакой напрасности нет на земле, — а потом непременно добавлял — как и на Небе.
Бабушка рассказывала мне, что никогда не знала, чего ждать от сына. Сегодня он бежит в лес, надрывая сердце плачем и криком; а завтра крутится под ногами домашних или в непонятном страхе забивается в угол.

Где Бог?

В четырнадцать лет отца захватило Святое Писание.
Отца не учили читать и писать, как почти всех деревенских детей. Грамоту он не без труда освоил только взрослым, в Петербурге. Но у него была необыкновенная память, он мог цитировать огромные куски из Писания, всего один раз услышав их.
Отец рассказывал мне, что первыми поразившими его словами из Писания были: «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, оно там. Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть».
Слова священника так поразили отца, что он бросился в лес, опасаясь, как бы окружающие не увидели, что с ним происходит нечто невообразимое.
Он рассказывал, что именно тогда почувствовал Бога.
Он рассуждал: «Если Царство Божие, а, стало быть, и сам Бог, находится внутри каждого существа, то и звери не лишены его? И если Царство Божие есть рай, то этот рай — внутри нас? Почему же отец Павел говорит о рае так, словно тот где-то на небе?»
Слова эти означали — и не могли означать ничего иного — Бог — в нем, Григории Распутине. И чтобы найти его, следует обратиться внутрь себя. И правда, если Царство Божие — в человеке, то разве грешно рассуждать о нем, рассуждая о Боге? И если в церкви об этом не говорят, — что ж, надо искать истину и за ее пределами.
Отец рассказывал, что как только он понял это, покой снизошел на него. Он увидел свет. Кто-то написал бы в этом месте: «Ему показалось, что он увидел свет». Но только не я. Я твердо знаю, что свет был. По словам отца, он молился в ту минуту с таким пылом, как никогда в жизни.

Несколько лет назад я познакомилась с одной женщиной. Не буду называть ее имени, да это и неважно. Узнав, что я русская и православная, она, истовая католичка, принялась обращать меня. Когда она в очередной раз приступила к урокам веры и начала говорить о Франциске Ассизском, как тот обращался к птицам и деревьям: «Мои братики», — я замерла. Отец тоже говорил: «Братик, хлебушек, небушко, милой, маленькой». Для него все было равно одушевленным, равно заслуживавшим любви. Моей новой знакомой и проповеднице не удалось увлечь меня. Но она дала толчок мыслям. Отец был православным и только православным. И никогда никто, даже желая доказать обратное, не смог этого сделать. Но в его вере было то, чего не доставало «книжникам» — знание о необходимости спасения в самой жизни. Он говорил мне: «Вера — это небо на земле, тут и спасайся». Я, насколько хватит сил, скажу об этом.

Отец рассказывал, что когда он возвращался домой из леса, его не оставляло чувство светлой печали, но не тягостной тоски. Ему представлялось, что он чуть было не увидел Бога.
Отцу надо было поделиться с кем-то. Его мать пришла в ужас — это же святотатство, только святым дано видеть Бога. Она наказала сыну никому ничего не рассказывать и повела есть.
Я слышу бабушкин голос:
— Иди поешь, все как рукой снимет!
Бедная бабушка, она всегда считала, будто хорошая еда может избавить от всех недугов — и душевных, и физических.

Как ни странно, подходящие слова я нашла у Арона Симановича, человека, совершенно чуждого православию. «Распутин был верующим, но не притворялся, молился мало и неохотно, любил, однако, говорить о Боге, вести длинные беседы на религиозные темы и, несмотря на свою необразованность, любил философствовать. Его сильно интересовала духовная жизнь человека. Он был знаток человеческой психики, что оказывало ему большую помощь».
Вот — «любил философствовать, интересовала духовная жизнь человека». Философствовать, зная только крестьянскую науку, постигать духовную жизнь человека, зная только один слой — крестьянство. Это надо помнить все время, говоря об отце.
Относительно замечания о «неохотности», то есть неусердии в молитве. Здесь тоже надо делать скидку на то, что это — слова не христианина, имеющего свои представления о том, как следует отправлять обряды. К тому же есть огромное число свидетельств совершенно другой направленности. Некоторые я приведу позже. Зато непритворство отца отмечено верно. При некоторой склонности к позе, отцу было совершенно чуждо дурное актерство, так отличавшее многих «известных молитвенников».

Чужой в своей семье

Бабушка говорила — она потеряла сына. Да в сущности, так и было. Он совершенно ушел в себя. Все валилось у него из рук.
Дед был, разумеется, недоволен. Он думал, что сын просто увиливает от работы. За то и получал частенько тычки и подзатыльники.
Дед, слывя человеком религиозным, считал, что религия не должна мешать крестьянскому труду. Сын же его, если и принимался за работу, то как-то через силу, не переставая бормотать что-то о Боге в человеке и о другом непонятном. И потянулась за отцом слава бездельника, ледащего человека.
Особой близости между отцом и сыном не было. (Правда, увидев внимание и даже преклонение, с какими относилась к моему отцу петербургская знать, дед нехотя признал, что, как он говорил, «парню, может быть, и дано...»)
Дед хотел только одного — чтобы сын усердно гнул спину. Семье надо кормиться. А для этого — много и тяжело работать, даже надрываться, бабушка говорила: «Жилы рвать».
И отец со временем стал работать прилежнее, хотя, случалось, и замирал посреди борозды. Беда, если дед заставал его в такую минуту.
Вообще отношения между отцом и сыном напоминали, в лучшем случае, вооруженное перемирие.
Как бы там ни было, хозяйство в то время процветало. По меркам русской деревни, конечно.

Отец рассказывал нам, детям, о том, как бабушка, напуганная его замкнутостью, даже отрешенностью, пыталась подтолкнуть сына к сверстникам. Она называла это «развеяться». Совершенно напрасно. Отец ни за что на свете не хотел бы «развеяться», перестать быть «странным». К ужасу родителей он твердил: «Не надо мне никаких друзей. У меня есть Бог».
Но все же приходилось иногда уступать уговорам и идти на улицу. Отец рассказывал, что самое трудное для него было — подойти к ребятам. Он представления не имел, как вести себя, что сказать, как им понравиться. Он был слишком другим. И соседские дети это чувствовали.
Одним словом, идиллии не получалось.
К четырнадцати годам отец выровнялся и не выглядел уже хилым и слабым. Но драться по-прежнему не хотел. Именно не хотел! «Нельзя поганить образ», — говорил он.
Подростки жестоки, они воспринимали постыдное в их глазах миролюбие как порок, достойный наказания. Иначе как слабаком отца на улице не дразнили. А при первой возможности и били.
Однажды, устав от издевательств, отец, под гиканье и свист, вступил-таки в драку. Его соперник, уверенный в своем превосходстве, ткнул в него кулаком, но отец отбил удар. Да так, что нападавший упал. Пока тот лежал, другие навалились на отца скопом. Но он справился с ними. И оставался при этом абсолютно спокойным.
На улице воцарился мир. А вот в душе отца мира не было. Раскаявшись в том, что полез в драку, отец долго не мог придти в себя. Молился, ища успокоения.

Половой вопрос по-деревенски

Тем не менее, эта драка принесла ему одно преимущество: деревенские перестали дразнить его и начали уважать. Но это мало заботило отца.
Еще меньше его волновала растущая популярность у деревенских девушек.
Среди них ходили шуточки насчет любовной темноты отца. Всерьез они не считали его ухажером. Но каждой было лестно оказаться первой любкой.
Замечу здесь, что полового вопроса в русских деревнях не существовало. Добавьте к этому картины, свидетелями которых деревенские жители всех возрастов становились, наблюдая за любовными играми животных.
Все деревенские жители рано приобретают познания о физической стороне отношений между мужчинами и женщинами. Покровское не составляло исключения. Достаточно сказать об обычае устраивать общие купания в Туре. При этом в воду погружались в первозданном виде, а потом так же обсыхали. Хотя глазение считалось серьезным проступком, все все видели. Остальное представить было не так уж трудно.
Тем, кто не сталкивался с этим обычаем, он может показаться безнравственным, но я могу засвидетельствовать, что в нем нет ничего, что способно было бы вызвать смущение. И он никогда не становился причиной непристойного поведения.
Так что и для отца особых тайн в этом отношении не было. Но тогда его совершенно не трогало все это.
В его мозгу роились вопросы, ответы на которые, казалось, вот-вот откроются ему. Но ответы в последний момент ускользали.

Любовный морок

Хозяйственные дела Распутиных шли все лучше. Ржи собрали много. Вдоволь осталось и после того, как сторговались с местной мукомольней. Дед вошел в азарт. Решил подзаработать на остатках. Куда податься? В город, ясное дело. Ближе всего — Тюмень. Она казалась немыслимо большой: в то время там жило пятьдесят-шестьдесят тысяч человек.
Единственным членом семьи, которого дед с наименьшими потерями мог оторвать от хозяйственных работ, был мой отец. Ему и поручили ехать в город.
Отцу тогда исполнилось шестнадцать. Это был первый его выезд так далеко. Думаю, именно тогда он почувствовал вкус к странствованию, к смене впечатлений, к возможности сравнивать. «Вешать, проверять все в жизни».
Отец благополучно добрался до Тюмени и с выгодой продал товар. Он обескуражил деда, привезя денег гораздо больше, чем тот рассчитывал.
Когда спрашивали, каким образом удалось приворожить удачу, отец отшучивался:
— А ты торгуйся, она и не устоит...
Его стали посылать в город часто.
Однажды на главной улице Тюмени отец увидел выходящую из мастерской с вывеской «Модистка» «невиданную красоту»: стройная фигура, белокурые волосы выбиваются из-под вуали, одета в лиловое шелковое платье с маленьким турнюром.
Объектом обожания оказалась госпожа Кубасова — скучающая жена старого богатого мужа. Кокетка, которой польстило восхищение мужика. И это при том, что она его и за человека-то не считала.
С ним можно поиграть, решила она.
Ирина Даниловна специально стала приезжать к городским воротам, ища встречи с парнем.
И вот как-то, когда коляска барыни поравнялась с возом отца, из экипажа высунулась служанка и сказала:
— Госпожа велела передать: через час ты должен сидеть на ограде имения Кубасовых напротив черного хода.
Бедный, бедный отец! Если бы он знал, что было ему уготовано.
Ясно, что через час он сидел на ограде поместья, на одной из лужаек которого могло поместиться все хозяйство Распутиных. В дверях появилась уже знакомая ему служанка, и по ее знаку отец перебрался во двор. Оттуда — в летний домик.
Увидев предмет своего обожания так близко, он остолбенел. По представлением деревенского парня, она была голая. Не считать же платьем нечто, почти полностью открывающее грудь и плечи. Голова пошла кругом.
Она улыбалась ему ободряющей улыбкой. Хотя каждой каплей крови он рвался вперед, все мышцы сковал благоговейный страх. Быстро догадавшись о его состоянии, она с видимой готовностью распахнула объятия. Повинуясь, он с трудом двигался. Очутившись в объятиях почти божества, отец погрузился в самое настоящее блаженство. Он не имел представления о духах и ароматических притираниях.
Что делать дальше, он не знал. Просто стоял, неуклюже сжимая ее в объятиях. Ирина Даниловна велела ему раздеться, а сама быстрыми шагами вышла из комнаты.
В лихорадочном волнении отец сорвал с себя одежду и, оставшись в чем мать родила, последовал за ней, как он полагал в ту минуту, в райские кущи. В полумраке комнаты он едва различал возлюбленную, лежащую на диване. Она все еще оставалась одетой. Думая, что она поступает согласно какому-то странному обычаю высшего общества, он внезапно застеснялся собственной наготы, но горящий в нем огонь сжег остатки разума. Он ринулся вперед. И тут Ирина Даниловна произнесла одно-единственное слово:
— Теперь!
Тяжелые шторы, скрывавшие четыре окна комнаты, были одновременно раздвинуты четырьмя служанками, прятавшимися за ними. Яркий свет и вид четырех одетых женщин там, где он ожидал увидеть одну обнаженную, привел его в ужас.

Дополнения Развернуть Свернуть

От издателя

Матрена Распутина — старшая дочь Григория Распутина — родилась в 1898 году. 5 октября 1917 года вышла замуж за офицера Бориса Соловьева. Вскоре после революции Матрене с мужем удалось выехать из России. Семья обосновалась в Париже. В 1924 году муж умер. Матрена осталась с двумя дочерьми на руках, практически без средств. К тому времени относится начало ее карьеры (довольно удачной) танцовщицы. Позже, уже в Америке, Матрена освоила профессию, возможно, больше отвечавшую ее темпераменту — укротительницы тигров.
Умерла она в Лос-Анджелесе (Калифорния, США) в 1977 году от сердечного приступа.

Свои записки об отце — она назвала их на иностранный лад «Распутин. Почему?» — Матрена Григорьевна (впрочем, в Америке она была известна как Мария) писала с 1946 по 1960 год. По неизвестным причинам сама она их не опубликовала, хотя и стремилась — даже согласилась на их использование своей американской соседкой по дому престарелых (см. ниже).
Я приобрел эту рукопись в 1999 году у ее последней владелицы, которая почему-то не разрешила мне объявить ее имя. Назову ее госпожой Х.
Сама г-жа Х. родилась и живет в Парагвае. Ее дед по матери был одним из тех казаков, которые, бежав из Крыма в 1920 году, решили попытать счастья в Южной Америке — их тогда целыми сотнями сманивали плодородными землями и возможностью быстро встать на ноги.
Тетка г-жи Х. вышла замуж и уехала в Америку в 1957 году. По каким-то соображениям она почти не поддерживала связи с родными, так что сообщение о наследстве от бездетной малознакомой родственницы стало для г-жи Х. неожиданным. Кроме довольно значительной суммы денег она привезла из Америки деловые бумаги и коробку с рукописью, в которую, разумеется, заглянула, но не более. По-моему, из-за недостаточного знания русского языка г-жа Х. толком даже не представляла, чем заполнены три толстые тетради с массой вклеек, доставшиеся ей от тетки. Как рукопись Распутиной попала к ее тетке, она не знает.
Осенью 1998 года г-же Х. показали изданные мною книги «Романовы. Императорский дом в изгнании» и «Мемуары» князя Юсупова, убийцы Распутина. «Тогда я и решила, что, может, вы захотите издать записи его дочери», — объясняла мне позже г-жа Х.
Полгода ушло у нас на переговоры (ведь все только по почте, никаких факсов у нее нет), еще несколько месяцев рукопись морем добиралась до Москвы...

Что же представляют собой записки Матрены Распутиной?
Это, если попытаться определить одной фразой, — объяснение с теми, кто считает Григория Распутина виновником едва ли не всех бед, обрушившихся на Россию.
И тут надо сказать, что, приобретая вслепую записки дочери Распутина (на мое предварительное знакомство с рукописью г-жа Х. не соглашалась), я действовал с некоторым опасением. Оправданным было ждать от Матрены Распутиной вариаций на тему ее же записок об отце, выпущенных еще до войны, — книги очень наивной и совершенно апологетической. (Отдельно надо сказать о книге, вышедшей по-английски в США в 1977 году под двумя фамилиями — Пэт Бархэм и Марии Распутиной — «Распутин по ту сторону мифа». Я даже заказал ее перевод, но издавать не стал — в ней доля участия дочери Распутина свелась к передаче эпизодов жизни отца, и они, к сожалению, совершенно потонули в клюкве и патоке. Однако перекличка с записками, которые перед вами, бесспорна.)
На сей раз меня ждал приятный сюрприз. Теперь он ждет вас. Три тетради, исписанные почерком не слишком усердной ученицы, оказались весьма занятным чтением. Чтением увлекательным и познавательным как широкому читателю, так и узкому специалисту.
Книга построена как толкование жизни отца — от рождения в селе Покровском до смерти в водах Невы в Петрограде. И именно в неожиданном (но всегда абсолютно логичном
психологически) толковании поступков Григория Распутина заключается прелесть записок Матрены. При этом естественно, что, отвечая на вопрос «почему?», Матрена передает массу подробностей, ускользавших от других, как она пишет, «воспоминателей».
Какая связь между смертями братьев — Михаила и Григория Распутиных, случившимися с почти сорокалетним разрывом; между Елизаветой Английской и Анной Вырубовой; между тягой великого князя Николая Николаевича к охоте и вступлением России в войну в 14-м году; между религиозностью и эротизмом в самом Распутине и т.д.? Матрена Распутина обо всем этом знает.
Насколько точно ее знание? Ровно настолько, чтобы то, о чем она говорит, «было вполне возможным». Прелесть записок Матрены Распутиной и в том, что каждый читающий сам сможет, если захочет, определить дистанцию от возможного до действительного. Кстати, Матрена Распутина намекает на это — вот, дескать и Жевахов об этом говорит, и Коковцов, только они так и не поняли, о чем говорили...
Чтению абсолютно не мешает не всегда точное следование автором хронологии — сохранена лишь временная канва, а некоторые события «положены не на свое место». «Почему?» побеждает в борьбе с «когда?».
Степень внутренней вовлеченности Матрены в описываемые ею события видна и из того, как она отражает бытовые подробности. Они для нее — далеко не главное, но она из того времени и никак не может ими пренебречь. Так милые детали будто проступают сквозь первый план.
Особое дело — тон записок. Никакого придыхания, сантиментов ровно столько, сколько положено, чтобы они не раздражали. Но никаких сомнений — Матрена обожает своего отца. Но обожает, так сказать, достойно, оставляя за другими право на нелюбовь к нему (не любите, но хоть поймите, не отмахивайтесь). И право, отмахнуться трудно. Временами на страницы записок просто-таки врывается темперамент, явно унаследованный дочерью от отца.
Наверное, именно темперамент вынуждал Матрену Распутину пренебрегать в самых напряженных местах правилами орфографии (разумеется, старой), не говоря уже о пунктуации. Она словно торопится высказаться, иногда не дописывая слова или сокращая их самым причудливым образом.
Собственно, работа издателя и свелась к расшифровке некоторых слов, очень незначительной правке стиля (исключительно из-за того, что по мере продвижения к концу русский язык Матрены становился все более американизированным), сверке цитат и приведению их к виду, в каком они воспроизводятся в современных изданиях.
Для облегчения чтения я разбил текст на главы и подглавки и дал им названия. Приложения также добавлены мною.
И, наконец, я завершаю это затянувшееся объяснение с читателем краткой справкой «Кто есть кто в воспоминаниях М.Г. Распутиной». Даю только имена и род занятий (во время описываемых событий) основных упоминаемых ею персон.

Александр Михайлович (Сандро) — великий князь, дядя Николая II, женатый на его сестре Ксении.
Анастасия Николаевна (Стана) — великая княгиня, дочь черногорского князя Негоша, жена великого князя Николая Николаевича.
Бадмаев Петр Александрович — сын богатого бурятского скотопромышленника, врач, пользовался приемами восточной медицины.
Белецкий Степан Петрович — и.о. директора Департамента полиции, товарищ министра внутренних дел.
Боткин Евгений Сергеевич — домашний врач царской семьи.
Боткина-Мельник — его дочь.
Бьюкенен Джордж — посол Великобритании в России.
Витте Сергей Юльевич — граф, государственный деятель.
Воейков Владимир Николаевич — дворцовый комендант.
Вырубова Анна Александровна — фрейлина императрицы Александры Федоровны и доверенное лицо царской семьи.
Гермоген (Долганев Георгий Ефремович) — епископ Саратовский и Царицынский, уволен на покой.
Головина Мария Евгеньевна (Муня) — невеста Николая, брата Феликса Юсупова, поклонница Распутина.
Гурко Владимир Иосифович — камергер, товарищ министра внутренних дел, отправлен в отставку после скандала, связанного с денежными махинациями.
Дмитрий Павлович — великий князь, двоюродный брат Николая II, любовник Феликса Юсупова.
Евреинов Николай Николаевич — театральный деятель, литератор.
Елизавета Федоровна (Элла) — великая княгиня, старшая сестра императрицы Александры Федоровны.
Жевахов Николай Давыдович — князь, камер-юнкер, и.о. товарища обер-прокурора Св. Синода.
Илиодор — см. Труфанов.
Иоанн Кронштадтский (Сергеев Иоанн Ильич) — настоятель Андреевского собора в Кронштадте, церковный проповедник и писатель.
Ковалевский П. — публицист.
Ковыль-Бобыль Иван — публицист.
Коковцов Владимир Николаевич — граф, министр финансов, после убийства П.А.Столыпина был назначен премьер-министром (до 1914 года).
Лахтина Ольга Владимировна — жена действительного статского советника, поклонница Распутина.
Мария Федоровна — жена Александра III, мать Николая II, вдовствующая императрица.
Милица Николаевна — великая княгиня, дочь черногорского князя Негоша, жена великого князя Петра Николаевича.
Николай Николаевич — великий князь, дядя Николая Второго.
Палеолог Морис — посол Франции в России.
Протопопов Александр Дмитриевич — последний министр внутренних дел царской России.
Пуришкевич Владимир Митрофанович — крупный землевладелец, депутат II, III и IV Государственной Думы, основатель Союза русского народа и «Палаты Михаила Архангела».
Родзянко Михаил Владимирович — крупный землевладелец, председатель III и IV Государственной Думы. Был одним из тех, кто объяснял Николаю II необходимость дарования конституции во имя сохранения монархии.
Руднев Владимир Михайлович — товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда, в марте 1917-го включен в Чрезвычайную следственную комиссию с поручением «обследовать источник безответственного влияния при дворе».
Симанович Арон Семенович — купец первой гильдии, ювелир, личный секретарь Распутина.
Труфанов Сергей Михайлович (иеромонах Илиодор) — начинал как многообещающий проповедник и ревнитель веры. В 1912 году публично отрекся от «Бога, Веры и Церкви».
Феофан (Василий Быстров) — епископ, ректор Петербургской духовной академии и одно время духовник императрицы Александры Федоровны.
Филипп — французский авантюрист.
Юсупов-Сумароков-Эльстон Феликс Феликсович — князь, наследник богатейшего состояния в России, муж Ирины Александровны, дочери великого князя Александра Михайловича, племянницы Николая II.

Имеющиеся в тексте неправильности в написании автором имен, фамилий и должностей не оговариваются.

Рецензии Развернуть Свернуть

[Без названия]

16.06.2016

Авторы: Алекс Громов, Ольга Шатохина
Источник: Литературное обозрение

Автор книги – старшая дочь Григория Распутина, родилась в 1898 г., в октябре 1917 г. вышла замуж за офицера и уехала из революционной России. Сделала в Париже карьеру танцовщицы, в Америке стала укротительницей тигров. Скончалась в Лос-Анджелесе в 1977 г. Тексты этих записок о знаменитом отце были ею написаны с 1946 по 1960 г., и, по словам издателя, представляют собой объяснение с теми, кто считает Григория Распутина виновником почти всех бед, которые свалились на царскую Россию. В трех исписанных тетрадях содержится толкование жизни ее отца – от рождения до гибели, рассказывается о его странствиях и взглядах.


«Распутин мечтал о крестьянской монархии, в которой дворянские привилегии не имели бы места». Многое из написанного – не укладывается в привычный растиражированный образ Распутина. «Мало кто знает, что отец совсем уже был готов удалиться в Палестину (там Симановичем был прикуплен небольшой кусок земли)». Тон записок – без особых сантиментов, не обойдены вниманием и темы, которые тогда считались скандальными. «Отца считали специалистом в области любви. Ходили самые невероятные слухи о его способностях по части любви телесной. Конечно, отец в разговорах со мной никогда не касался этой темы. Хотя и ханжой не был. Он иногда выговаривал такое, о чем в так называемых приличных местах и не заикались».

[Без названия]

00.03.2005

Автор: Слава Сергеев
Источник: Журнал «ОМ»


Апологетическая книга старшей дочери Распутина, уехавшей после революции за границу, сделавшей в США карьеру укротительницы тигров (!) и тихо дожившей в Калифорнии до 1977 года. Начало ХХ века в России: что можно прибавить к уже имеющейся у всех картине? Но, кроме личности Распутина, книга полна интереснейших подробностей. Знаете ли вы, например, что в царской России крестьянам — изобретателям выдавалась специальная правительственная награда — золотой стакан на шейной цепи? Мы не шутим, податель сего имел право на бесплатное спиртное и закуску во всех кабаках необъятной империи. Хотя, как пишет Матрена, «в разумных пределах»… Воистину, Россия, которую мы потеряли.

Дочь Распутина укрощала тигров

03.04.2000

Автор: Алексей Макаркин
Источник: Семь дней №72


Дочь Распутина укрощала тигров И написала мемуары об отце В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ Захарова вышла в свет книга о Григории Распутине. Казалось бы, эка невидаль. Еще в перестроечные годы появились репринтные издания сенсационных книжек, где правда была перемешана с самыми фантастическими вымыслами. Немного позднее начали переиздавать мемуары политиков-эмигрантов - почти каждый из них так или иначе поминал колоритную распутинскую персону. Разочарование "широких масс" в демократии вызвало к жизни серию трудов, прославляющих Григория Ефимовича и чуть ли не требующих его немедленной канонизации. Наконец, Эдвард Радзинский подробно написал о Распутине в одной из своих последних книг, окутанной еще до публикации флером сенсации (впрочем, при ближайшем рассмотрении выясняется, что крупных сенсаций в труде Эдварда Станиславовича нет). Однако книга, изданная Захаровым, необычна потому, что ее автор - одна из двух дочерей Распутина, Матрена Григорьевна. Когда отца убили, ей было 18 лет - значит, могла многое запомнить и осмыслить. Судьба Матрены - небольшой, но достаточно своеобразный эпизод в истории российской эмиграции. В марте 1917 года ее с младшей сестрой Варварой задержали победители, но быстро отпустили. Новые власти спрашивали у дочерей Распутина только одно: состоял ли их отец в интимной связи с императрицей, - девушки утверждали, что это ложь. В октябре 1917 года она вышла замуж за поручика Бориса Соловьева, человека, судя по всему, весьма авантюрных наклонностей. Во время гражданской войны супруги оказались в Сибири, а после нее - в Париже. В возрасте 26 лет Матрена овдовела, в эмиграции сделала карьеру танцовщицы, а затем, оказавшись в Америке, работала укротительницей тигров. Умерла в американском доме престарелых в 1977 году. Рукопись Матрены Распутиной не была опубликована при ее жизни - издатель приобрел ее в прошлом году в США у некоей дамы, внучки русского эмигранта-казака, жившего в Парагвае (история сама по себе похожа на детектив). Правда, в США в год смерти Матрены появилась ее книга "Распутин по ту сторону мифа", написанная в соавторстве с американкой Пэт Бархэм. Однако в той книге, по словам российского издателя, больше "клюквы и патоки" от американки, чем биографических фактов от Матрены. В публикуемых воспоминаниях "клюквы и патоки" нет - зато есть решительная защита памяти отца, которая делает честь дочерним чувствам. Матрена фактически пишет отцовскую биографию, основываясь не только на собственных воспоминаниях, но и на семейной традиции. Она бесстрашно вступает в полемику с сановными мемуаристами - особенно достается, разумеется, Феликсу Юсупову, которого Матрена обвиняет почти во всех мыслимых грехах. Безусловно, Матрена идеализирует своего отца (например, в ее изложении он предстает убежденным сторонником аграрной реформы и радетелем за народное благо). Ее воспоминания лучше читать до или после "антираспутинских" (например, мемуаров Великого князя Александра Михайловича, также недавно изданных Захаровым) - так можно отделить правду от мифов. Но ее взгляд на отца, субъективный, немного наивный и по-своему искренний, безусловно, заслуживает внимания. Воспоминания Матрены занимают большую часть книги. В приложении публикуются брошюры самого Григория Ефимовича "Житие опытного странника" и "Мои мысли и размышления". И хотя похоже, что над книжками полуграмотного "старца" еще до их выхода в свет в начале века поработала рука опытного редактора, все же они позволяют прикоснуться к внутреннему миру такой противоречивой фигуры российской истории, как крестьянин Тобольской губернии Григорий Распутин.    

Отзывы

Заголовок отзыва:
Ваше имя:
E-mail:
Текст отзыва:
Введите код с картинки: